Анатомия насилия: Меня били, и я буду бить первым, чтобы защититься

Несколько дней назад соцсети потрясло чудовищное видео: мать избивает привязанного к батарее ребёнка. Эти кадры вызвали шок, гнев и множество вопросов. Один из самых пронзительных и при этом неочевидных для обычного зрителя касался не самой агрессорши, а других детей, находившихся в квартире. Они не кричали, не плакали, не пытались остановить мать или защитить брата. Они просто ходили рядом. Это леденящее душу спокойствие многих шокировало не меньше самой жестокости.

Что на самом деле происходило в тот момент в душах этих детей? Как пережитое отразится на их будущем? И как вообще назвать женщину, которая, будучи биологической матерью, в этот момент стала для ребёнка источником смертельной угрозы? На эти вопросы в интервью Exclusive.kz отвечает психолог, семейный системный терапевт с 25-летним стажем, руководитель психологической студии Алия Токбергенова.

– Алия, давайте начнём с самого сложного – с восприятия тех детей, которые были свидетелями жестокого избиения. Их поведение: они просто ходили рядом… Почему? Ведь и они могли заплакать, видя боль братика?

– Это не равнодушие. Здесь травму получил не только тот ребёнок, которого избила мать, но и дети, находившиеся рядом, – у них сформировалась травма свидетеля. Потому что в подобных ситуациях травму получает не только тот, с кем происходит насилие, но и тот, кто его видит.

Представьте: ребёнок наблюдает, как его брата избивает самый главный, самый близкий человек в мире – мама. Психика сталкивается с абсолютно невыносимой, невозможной реальностью. И чтобы выжить, она включает механизм защиты: часть психики просто «отключается». В психологии это называется диссоциацией.

Физически ребёнок здесь, а эмоционально – где-то далеко. Он не здесь. Поэтому они могут ходить, совершать какие-то действия, но это не осознанное спокойствие. Это шоковое замирание, уход из реальности, которая для их психики стала смертельно опасной. И самое страшное – что эта ситуация, судя по всему, для них привычная. Когда такое происходит не в первый раз, защитные механизмы включаются почти автоматически.

– Этот внутренний разрыв, о котором вы говорите, диссоциация, «быть в бдительности и не быть здесь», как он выглядит в обычной жизни, например, в школе?

– Это состояние определяет всю его жизнь. Представьте ребёнка на уроке. Ему нужно слушать учителя, усваивать новое, но часть его психики не здесь. Она отключилась ещё в той, самой детской, травмирующей ситуации.

А другая часть ребёнка находится в постоянном сканировании пространства на предмет опасности: какой тон у учителя? Не слишком ли он резко двинулся? Не грозит ли что-то? Это фоновый режим выживания, который истощает и не оставляет ресурсов на познание. Учиться тяжело, тревожность перекрывает восприятие предмета, теории, самого процесса обучения у доски.

Такой ребёнок живёт в состоянии хронической тревоги. Он может не осознавать её источника, но ощущение, что мир – небезопасное место, а взрослым доверять нельзя, становится его внутренней реальностью. Учёба закономерно страдает, потому что, чтобы учиться, нужно быть открытым и «здесь», а он вынужден быть закрытым и «там», в состоянии постоянной бдительности.

Во взрослой жизни это проявляется сложностями с концентрацией, доверием, построением глубоких отношений.

Либо формируется второй путь – психика выбирает стратегию постоянной превентивной агрессии: «Меня били, и я буду бить первым, чтобы защититься».

– Вы упомянули перед интервью, что сама ситуация с привязыванием ребёнка к батарее говорит о многом. Что именно она означает с точки зрения психологии?

– Есть большая разница между вспышкой гнева, когда родитель, не справившись с эмоциями, может ударить, и целенаправленным, спланированным действием. Сам факт, что ребёнка привязали, – это знак того, что агрессия здесь уже не является импульсом. Это целый процесс, а значит, речь идёт о глубокой деформации личности матери. И о её садистических наклонностях, где присутствует элемент получения нездорового удовлетворения от полного контроля и причинения страдания.

Чаще всего за этим стоит личная история женщины. Я могу с высокой долей вероятности предположить, что с ней самой в детстве обращались так же.

– Давайте поговорим о том ребёнке, который подвергался избиению. Какие последствия для его психики вы видите, как специалист?

– Физическое наказание такого рода – это пережитый опыт угрозы жизни со стороны того человека, от которого должна исходить абсолютная безопасность, – матери.

В момент избиения в психике ребёнка происходит катастрофа и расщепление. С одной стороны, он испытывает острое переживание страха, боли, беспомощности. С другой – в нём возникает та самая диссоциация, попытка «убежать» от того, что происходит с телом. Но на протяжении всей жизни остаётся постоянное фоновое возбуждение и напряжение, с которыми психика не знает, что делать.

Парадокс в том, что часто именно это выплёскивается наружу в виде ещё большего «непослушания», гиперактивности. Родитель, не понимая этих механизмов, видит: «Я его наказал, а он ещё хуже себя ведёт!» – и здесь круг замыкается.

Важно, чтобы все родители понимали: ребёнок просто не может иначе выпустить этот ужас, запертый внутри. Он будет беспокойным, тревожным, ему всё время нужно что-то делать, чтобы «выпустить пар», снизить напряжение.

– Что делать родителям, которые никогда не применяют насилие в семье, но видят последствия такой травмы у своих детей. Например, если ребёнок стал свидетелем жестокости в школе или во дворе?

– Первое и главное – дать возможность выговориться. Не требовать немедленных действий («пойдём разбираться!»), не оценивать («нужно было дать сдачи!»), а просто выслушать.

Дать понять, что его чувства – страх, растерянность, вина – имеют право на существование. Очень важно снять это чувство вины. Нужно объяснить, что его реакция – замирание, ступор – это нормальный способ психики спасти себя в момент опасности, инстинкт самосохранения. Это не трусость.

Затем взять на себя ведущую роль. Не говорить «разбирайся сам», а показать, что вы тот самый взрослый, который обеспечит безопасность. Обсудить, как можно поступить, донести это до школы, до других родителей. И, конечно, если ситуация серьёзная, обратиться к детскому психологу. Подростковая психика так же уязвима, и травма свидетеля в школе или компании – реальная рана, которая нуждается в заживлении.

Если подросток не выговорится, он может стать замкнутым, необщительным, и уход в себя при взрослении грозит перейти в асоциальное, девиантное поведение. По принципу: «Если я плохой (а так, возможно, ему сказали ровесники), то и буду таким». То есть своим поведением он будет подтверждать это ощущение на практике. Либо он может замкнуться в себе настолько, что до депрессии и суицидальных мыслей останется всего несколько шагов.

– Есть ли какая-то отправная точка, совет для самой матери, которая чувствует, что теряет контроль над своими эмоциями?

– Ключевое правило, которое звучит банально, но является основой психологии: «Сначала маска на себя, потом на ребёнка». Если вы чувствуете, что вас раздражает каждая мелочь, что вы на взводе, примите это как сигнал эмоционального выгорания, крайней усталости. В этот момент ваша психика не способна на эмпатию и логику.

Единственно верное решение – прервать контакт. Не ребёнка в угол поставить, а себя – отправить в другую комнату. Дать себе хотя бы три минуты просто подышать, прийти в себя. Потому что воспитание возможно только из состояния относительного спокойствия.

Из аффекта матери или отца возникает только детская травма. Это не воспитание. Избиение – это насилие над ребёнком. Позже психика может вытеснить этот опыт, потому что он слишком страшный. У психики есть такая задача – исключать травмирующее. Именно поэтому люди часто говорят: «У меня было хорошее детство», а потом в разговоре всплывает, что отец их бил.

И самое главное, что лежит в основе всего, – это отношения. Установленная эмоциональная связь, доверие, ощущение, что родитель на твоей стороне, – единственный фундамент, на котором можно что-то построить. Без этого любые советы бесполезны. Именно эти отношения и становятся тем самым противоядием от травмы, которое помогает при «травме свидетеля» не просто «быть здесь» и молчать, а по-настоящему жить.