Бегство бизнеса из Казахстана: реальность или иллюзия 2026 года?

Уйдёт ли бизнес из Казахстана к соседям или это лишь очередной миф? После вступления в силу нового Налогового кодекса дискуссия о «бегстве предпринимателей» резко вышла за пределы экспертных кругов и заполнила соцсети. Некоторые уверяют, что бизнес уже массово ищет новые юрисдикции – от Кыргызстана и Узбекистана до ОАЭ и Китая. Власти настаивают на обратном: статистика не фиксирует исхода, а разговоры о релокации называют эмоциональными. Что из этого ближе к реальности, какие решения действительно принимает бизнес и почему официальные цифры не всегда отражают происходящее, разбирался Exclusive.kz.

Логично на бумаге, тревожно в реальности

В конце 2025 года министр финансов публично заявлял, что массового переезда предпринимателей в соседние страны не зафиксировано, а аргументы о более выгодных налогах у соседей назвал надуманными. Аналогичную линию в комментариях для СМИ проводит и Комитет государственных доходов, подчеркивая, что значительная часть изменений направлена на борьбу с дроблением бизнеса и серыми схемами.

Если опираться строго на официальную статистику, тезис о массовом уходе бизнеса действительно не подтверждается. По данным Бюро национальной статистики, на конец 2025 года в Казахстане насчитывалось более 552 тысяч зарегистрированных юридических лиц, из которых около 439 тысяч являлись действующими. Существенного снижения числа компаний не зафиксировано, а в отдельные месяцы количество действующих юрлиц даже росло.

Именно на эти цифры ссылаются госорганы, утверждая, что разговоры о релокации носят эмоциональный характер. Логика властей проста: если бы бизнес действительно массово уходил, это немедленно отразилось бы в статистике ликвидаций, снятий с учета и падении налоговых поступлений.

Эту позицию поддерживают и провластные экономические ресурсы. В их публикациях подчеркивается, что сравнение Казахстана с соседними странами часто некорректно. Они пишут, что в Узбекистане и Кыргызстане действительно ниже отдельные налоговые ставки, но при этом действуют жесткие пороги по обороту (обязательство по НДС при достижении оборота около 1 млрд сумов, что равняется примерно 43–45 млн тенге) и более высокая социальная нагрузка.

Помимо этого, по данным МВФ, средняя налоговая нагрузка в Узбекистане на самом деле выше, чем в Казахстане (совокупная налоговая нагрузка в Казахстане оценивается примерно в 19,5%, тогда как в Узбекистане – в 24,7%), а инвестиционные преференции в РК действуют дольше (в Казахстане налоговые льготы для инвесторов могут действовать 8–10 лет, тогда как у соседей они чаще ограничены тремя годами).

Отдельный аргумент государства – важность борьбы с дроблением бизнеса. По мнению разработчиков нового Налогового кодекса, прежняя система поощряла искусственное деление компаний ради сохранения упрощенного режима. Новые правила, как утверждается, лишь устраняют эту лазейку и не должны затрагивать добросовестных предпринимателей.

Формально эта аргументация выглядит логичной и последовательной. Однако она отвечает лишь на вопрос о том, что уже произошло, тогда как бизнес принимает решения, исходя из ожиданий и рисков будущего. И именно здесь статистика начинает отставать от реальности.

Непринятые альтернативы налоговой реформы

Важно отметить, что налоговые изменения в Казахстане накладываются на неблагоприятный макроэкономический контекст. По данным БНС, реальные доходы населения в октябре 2025 года снизились почти на 10%, – это одно из самых резких падений за последние десятилетия, которое проявляется в виде сжатия внутреннего спроса и снижения запаса прочности бизнеса.

Аналитики «Улагат Консалтинг Групп» связывают это не только с инфляцией, но и с поведением самих компаний, которые заранее сокращают инвестиции, фонд оплаты труда и расширение, готовясь к неопределённости 2026 года. Такой защитный режим усиливает ощущение нестабильности.

Национальный доклад НПП «Атамекен» за 2024-2025 годы фиксирует разрыв между ростом экономики и положением малого и среднего бизнеса в Казахстане. Несмотря на рост ВВП, частный сектор всё меньше выступает драйвером инвестиций. Доля собственных средств бизнеса снизилась, а рост обеспечивается бюджетом и квазигосударственным сектором. При этом зафиксирован чистый отток прямых иностранных инвестиций.

Доклад также подчеркивает высокую концентрацию экономики. В ряде отраслей до 90% оборота приходится на крупнейшие компании, а число субъектов государственного предпринимательства превышает шесть тысяч. Для малого и среднего бизнеса это означает ограниченный доступ к рынкам и повышенную чувствительность к любым изменениям правил игры.

Примечательно и то, что бизнес-сообщество предлагало альтернативные варианты налоговой реформы, позволяющие сохранить бюджетные доходы без сужения налоговой базы. Но в итоге эти предложения приняты не были, что усилило восприятие нового кодекса как одностороннего ужесточения.

Размытые формулировки и правовые риски

Ключевая причина напряжения – не номинальные налоговые ставки, а доступ к режимам и риск их утраты. В начале 2026 года КГД официально подтвердил рост числа отказов в применении специального налогового режима на основе упрощённой декларации. Формально основания носят технический характер: несоответствие кодов ОКЭД обновлённому классификатору, использование упразднённых или изменённых кодов.

Однако для малого бизнеса такие «технические» отказы имеют системные последствия. В случае непринятия уведомления налогоплательщик автоматически считается работающим на общеустановленном режиме с 1 января. Это означает НДС, более сложную отчетность и риск доначислений задним числом – даже при отсутствии злого умысла.

Проблему усиливает сам механизм выбора режима. Уведомление о своем выборе можно подать до 1 марта, при этом ответственность по выбранному режиму фактически возникает с начала года. В такой логике даже техническая ошибка в документах может обернуться налоговыми последствиями за уже прошедший период.

Отдельное раздражение бизнеса вызывает также ситуация в B2B-сегменте. Ограничения на учет расходов при работе с ИП на упрощенке делают таких подрядчиков менее привлекательными для крупных компаний. При этом услуги нерезидентов зачастую проще учитывать в вычетах и по НДС. В результате казахстанский малый бизнес начинает проигрывать конкуренцию не из-за цены или качества, а из-за налоговой конструкции.

Еще один риск – правовая неопределенность вокруг понятий «ноу-хау» и роялти. Юристы и налоговые консультанты предупреждают, что размытые формулировки позволяют переквалифицировать консультационные, IT- и маркетинговые услуги в лицензионные платежи, что резко меняет налоговые последствия. Для сервисных компаний это подрывает возможность долгосрочного планирования.

В итоге предприниматели реагируют не столько на рост ставок, сколько на ощущение, что право на предсказуемый режим стало условным. Именно это и запускает поиск альтернатив.

Куда бизнес уходит, не уходя

Казахстанский бизнес в 2026 году не уезжает в классическом смысле этого слова. Заводы не вывозят, офисы массово не закрывают, команды остаются на месте.

Меняется другое – юридическая и финансовая логика работы. Всё чаще предприниматели выносят за пределы страны регистрацию, расчёты или отдельные функции, продолжая при этом работать на казахстанском рынке.

Такая модель позволяет снизить регуляторные и фискальные риски, не теряя инфраструктуру, персонал и клиентов. Именно поэтому официальная статистика по числу действующих компаний в Казахстане остаётся стабильной: бизнес не исчезает, а перераспределяет, где и как оформляется его деятельность.

Косвенным подтверждением этого процесса служит постепенный рост числа компаний с казахстанским участием в соседних странах. По данным официальной статистики Узбекистана, на 1 декабря 2025 года там действовало 1199 предприятий с участием казахстанского капитала, тогда как в январе 2025 таких было 1041. Эти цифры сами по себе не говорят о волне стремительного исхода, но указывают на устойчивый интерес к альтернативным юрисдикциям.

Дополнительным индикатором стал спрос на услуги по регистрации ИП и компаний в Кыргызстане и Узбекистане. Юридические сервисы, как правило, не формируют поведение бизнеса, а реагируют на него. Их активность отражает запрос предпринимателей на запасные варианты – возможность продолжать работу с казахстанским рынком, но в более предсказуемой институциональной среде.

При этом такая логика характерна не для всего бизнеса. Риск изменения юрисдикции распределяется крайне неравномерно. Наиболее мобильными остаются IT-аутсорсинг, финтех, маркетинг, консалтинг, креативные индустрии, онлайн-сервисы и маркетплейс-продавцы. Для этих сегментов физическая привязка минимальна, а ключевыми становятся налоговые режимы, вычеты и правоприменение.

Именно они чаще всего рассматривают Кыргызстан и Узбекистан как «ближние» юрисдикции – с низким порогом входа и относительно понятной логикой администрирования на старте. При этом сами предприниматели признают, что такие решения нередко носят временный характер и плохо подходят для масштабирования.

Капиталоемкие отрасли – производство, добыча, строительство, офлайн-ритейл и бизнес, завязанный на госзаказы, – остаются жестко привязанными к Казахстану. Их экономическая модель зависит от инфраструктуры, местного рынка и доступа к государственным контрактам, что делает релокацию экономически нецелесообразной.

Однако для крупного бизнеса география шире. Компании, обладающие ресурсами для структурирования, все чаще смотрят в сторону ОАЭ и Китая, где на первый план выходят не налоговые ставки, а стабильность институтов, защита инвестиций и доступ к глобальным рынкам.

При этом, справедливости ради, доводы против «переезда» о том, что Узбекистан и Кыргызстан все же не являются универсальными «налоговыми раями», активно продвигаемые госорганами, во многом корректны. Однако они в основном отвечают на вопрос «где выгоднее в целом», тогда как бизнес решает другую задачу – где безопаснее и предсказуемо в текущих условиях для конкретных видов деятельности.

Для мобильных сегментов решающим фактором становится не абсолютный уровень налогов, а вероятность отказов, доначислений и затяжных споров. Поэтому происходящее правильнее описывать не как бегство, а как перераспределение функций и рисков: бизнес остаётся в Казахстане физически, но старается вынести за его пределы те элементы, которые сильнее всего зависят от налоговых и институциональных решений.

Три сценария на горизонте

Ключевая угроза заключается в основном не столько в массовом закрытии компаний, сколько в постепенной утечке оборотов, контрактов и функций.

Даже при сохранении юридических лиц в Казахстане перенос расчетов и отдельных элементов бизнеса за рубеж снижает налоговую базу и ослабляет позиции местного МСБ в цепочках добавленной стоимости.

Этот процесс слабо отражается в оперативной статистике, но именно он формирует долгосрочные потери для занятости, инвестиций и диверсификации экономики. Экономическая активность не исчезает, а смещается, и такие сдвиги становятся заметны лишь с опозданием.

На горизонте 2026-2027 годов просматриваются три сценария.

• Первый – корректировка: точечные изменения правил и разъяснение правоприменения снижают напряжение, и вынос функций остается ограниченным.
• Второй – инерционный: текущая логика сохраняется, и перераспределение функций и расчетов превращается в устойчивую практику для мобильных сегментов бизнеса.
• Третий – ужесточение: контроль усиливается без пересмотра норм, что ускоряет перенос наиболее чувствительных элементов бизнеса за пределы страны.

Пока все признаки указывают именно на второй сценарий. Казахстанский бизнес не готов к массовому исходу, но уже действует в режиме защиты. Однако от того, насколько быстро и точно государство отреагирует на эти изменения, зависит, станет ли 2026 год этапом адаптации или началом затяжного и почти незаметного перераспределения экономической активности между юрисдикциями.