Евгений Жовтис: Предстоящий референдум – это индикатор доверия к власти

Проект новой Конституции РК власти называют народным, однако эксперты говорят о закрытости процесса, ослаблении Парламента, расплывчатых формулировках о «нравственности» и политическую коньюктурность документа. В интервью Exclusive.kz правозащитник Евгений Жовтис объясняет, почему сегодняшнее голосование – это не столько референдум о Конституции, сколько референдум о доверии власти, чем опасна суперпрезидентская модель, зачем меняют формулировки о языке и почему стоит внимательно следить за фигурой будущего вице-президента.

– Евгений Александрович, почему принятие новых статей превратилось в скоростной марафон – 77 статей в столь сжатые сроки?

– Во-первых, давайте говорить о том, что всё-таки принимается новая Конституция, как они утверждают, хотя мне она больше напоминает новую редакцию старой Конституции, потому что целый ряд статей остался без изменений, в некоторых изменены отдельные слова, где-то добавлены фразы. Но в целом, как и говорили с самого начала, это новая редакция Конституции

84 процента, как заявлялось, были изменены… При этом референдум будет проводиться именно по новой Конституции. Почему так быстро? Видимо, наступило такое время, когда это нужно сделать максимально оперативно. Кстати, Конституция 1995 года тоже появилась в апреле–мае того же года, а уже 30 августа состоялся референдум.

– Кем были авторы Конституции 1995 года?

– У нас Конституции готовятся в достаточно закрытом формате. Как говорил один из участников подготовки той Конституции, академик Майдан Сулейменов, в рабочей группе было около 12 человек. Я не знаю всех пофамильно, но это были конституционные эксперты. Говорили, что туда входил тогдашний министр юстиции Колпаков, первый вариант проекта готовил Шайкенов, который до этого тоже был министром юстиции.

Но здесь есть очень большое «но». Дело в том, что, как только появился проект Конституции, как минимум половина членов Конституционного суда выступили против. Напомню, что с 1993 по 1996 год у нас действовал Конституционный суд во главе с Баймахановым, который тогда был его председателем. Так вот, его члены выступили против проекта назарбаевской Конституции.

Они считали, что эта Конституция превращает президентско-парламентскую республику в суперпрезидентскую, содержит слишком много авторитарных конструкций и нарушает систему сдержек и противовесов.

Во время так называемого «всенародного обсуждения» тогда было значительно больше свободы для критики: целый ряд средств массовой информации публиковал критические замечания, включая заявление членов Конституционного суда. При этом против них выступили другие члены Конституционного суда, которые поддержали президентский проект. Как видим, всё-таки существовала дискуссия относительно самого подхода.

Сейчас, конечно, такой публичной дискуссии, особенно в СМИ, практически нет, тут скорее идут агитационные кампании.

Ослабление Парламента

– Как вы считаете, почему из проекта исчезло право Парламента снимать неприкосновенность с Генерального прокурора, председателя Верховного суда и омбудсмена?

– Добавлю, исчезли и другие полномочия парламента. В частности, право одной из его палат давать согласие на назначение председателя Верховного суда, председателя Конституционного суда и других должностных лиц, а также председателя Центральной избирательной комиссии.

Фактически сейчас парламент даёт согласие только на назначение членов Конституционного суда. Всё это укрепляет президентскую власть. Происходит перераспределение части полномочий от парламента к президенту, поскольку предполагается, что именно президент должен оказывать решающее влияние на назначение ключевых фигур, в т. ч. генпрокурора, председателя КНБ и др.

У нас глава КНБ и Генеральный прокурор в состав правительства не входят, эти две структуры напрямую подчиняются президенту. Полагаю, что это направлено на усиление влияния президента на кадровую политику в отношении ключевых фигур государства. При этом речь идёт не только об исполнительной власти, но и о судебной, поскольку председатели Верховного и Конституционного судов назначаются президентом.

В итоге уменьшается роль парламента в процедуре дачи согласия. Хотя, если честно, с учётом того, что в случае двукратного отказа дать согласие парламент может быть распущен, здесь и без того существуют достаточно четкие инструменты давления. Всё это лишь усиливает возможности президента на всех уровнях формировать собственную команду и снижает возможности парламента влиять на этот процесс.

– В статье 32 нового проекта, посвящённой мирным собраниям, есть изменение. Раньше эта норма звучала так: граждане вправе мирно и без оружия собираться, проводить собрания, митинги и демонстрации, а пользование этим правом может ограничиваться законом в интересах государственной безопасности, общественного порядка, охраны здоровья, защиты прав и свобод других лиц. Как вы оцениваете новую редакцию этой статьи?

– Я бы не сказал, что это какие-то принципиальные изменения. Если говорить о некотором недопонимании, то в международном праве существуют чёткие критерии допустимости ограничения прав – так называемый «трёхчастный тест».

Этот тест предполагает наличие легитимных целей для ограничения прав: национальная или общественная безопасность, общественный порядок, здоровье и нравственность населения, а также права и свободы других лиц. Эти цели считаются допустимыми для ограничения свобод, которые не относятся к абсолютным.

Однако государство должно бесспорно доказать, что такие ограничения необходимы в демократическом обществе и пропорциональны предполагаемой угрозе. Вообще, по сути, нет никакого смысла отдельно прописывать это, поскольку в проекте есть общая статья 41, устанавливающая принципы ограничения всех прав и свобод. Не было необходимости дополнительно это дублировать.

Разговор в одну сторону

– Власти заявляют, что в ходе подготовки документа были учтены запросы граждан и поступило более 10 тысяч предложений. Вместе с тем представители правозащитного и экспертного сообщества указывают, что их заключения не запрашивались, а отдельные замечания не были учтены. Насколько в такой ситуации корректно говорить о народном характере проекта и учёте профессиональной экспертизы?

– Я не очень люблю подобные обобщённые рассуждения, потому что Конституция – это очень специальный документ. Написать Конституцию, которая бы всех устраивала, практически невозможно. Но можно минимизировать несогласие за счёт максимально широкого обсуждения в демократическом пространстве.

У нас же, по сути, нет оппозиции – зарегистрировать оппозиционную партию невозможно. Нет и чёткой обратной связи. Мы тоже провели свой анализ, направили его, но в целом самые ключевые вопросы остались совершенно неучтёнными.

Это разговор, который я называю «разговором с громкоговорителем на столбе» – идёт в одну сторону. Когда нет сильного гражданского общества и независимых СМИ, у общества отсутствует информированный выбор. Сейчас это именно односторонний разговор. Скажу больше, я не рассматриваю этот референдум как референдум о Конституции.

Это референдум о доверии власти, поддержит ли общество Конституцию, инициированную президентом, поскольку именно он был её главным двигателем. При этом значительная часть людей, по сути, не знает, что именно содержится в тексте документа.

Наше общество, к сожалению, остаётся постсоветским и достаточно аполитичным, ориентированным на позицию власти: «власть сказала, что будет хорошо – значит, так и есть». В результате, скорее всего, легитимизация документа неизбежна. Но при этом он, на мой взгляд, носит временный характер, написан властью для себя и фиксирует текущий политический расклад.

– Как вы понимаете термин «нравственность»? Кто должен определять её границы – суд, чиновники или само общество? Правозащитники предупреждают, что расплывчатые формулировки могут стать основанием для давления на СМИ и критиков власти.

– Одним из ключевых принципов международного права является принцип юридической определённости и предсказуемости. Нравственность – это очень сложное культурное понятие, зависящее от конкретного социума и его традиций. В международной практике суды используют концепцию так называемого предела усмотрения (margin of appreciation).

Государством допускается определённая свобода в трактовке нравственности, но это не должно затрагивать самого права на свободу слова. Как правило, такие вопросы относятся к компетенции суда, однако право является первичным. Свобода слова и творчества первичны по отношению к ограничениям.

– Могли бы вы, исходя из событий последних полутора лет, привести пример ситуации, которую официально расценивали бы как нарушение нравственности?

– Припоминаю громкое дело, связанное то ли с баром, то ли с публичным поцелуем, который был расценён как посягательство на устои. Подобные случаи чаще всего связывают с борьбой с «пропагандой ЛГБТ», смысл которой мне остаётся не вполне понятен. Это использование мифов и дискриминация. 

В международном праве уголовное преследование за высказывания допускается лишь тогда, когда имеют место реальный призыв к насилию и реальная угроза. Всё остальное относится к сфере человеческих взаимоотношений, а не вмешательства государства.

Следите за вице-президентом

– Есть ли у вас ощущение, что Конституция пишется под конкретного человека?

– Я бы не стал персонифицировать, хотя концентрация полномочий в руках президента действительно подаётся как определённый набор гарантий. Конституция – документ политической целесообразности и конкретного момента. Власть стремится зафиксировать существующий расклад и собственные представления о краткосрочном будущем. Этот документ так же со временем уйдёт в прошлое, как сейчас, на наших глазах, уходит назарбаевская Конституция.

– Имеете в виду, что она рассчитана как минимум на 30 лет?

– Нет, думаю, значительно быстрее. Сейчас всё сильно ускорилось. Предыдущий президент находился у власти очень долго, поэтому и Конституция сохранялась столь продолжительное время. Если нынешний президент будет следовать заявлению об одном сроке в семь лет, то через три года придёт новый президент. Тогда наступит момент, когда у нас появится Конституция как устойчивый фундамент государственности на долгие годы. А пока это документы политической целесообразности.

– Кем вы видите преемника и будет ли он менять Конституцию под себя?

– Власть у нас меняется персонально, но не по существу, она остаётся постсоветской и авторитарной. Согласно переходным положениям, после 1 июля должны состояться выборы Курултая, затем последует смена правительства. Назарбаев приложил немало усилий для того, чтобы сократить число потенциальных конкурентов, и выбор, по сути, будет происходить из «обоймы» людей с как минимум пятилетним стажем государственной службы.

Нам предлагают новую модель государства как своего рода капитальный ремонт старой. Эти изменения усиливают президентскую вертикаль. Повысится ли при этом эффективность парламента в лице Курултая? Не думаю, что существенно. Он остаётся относительно зависимым и слабым.

Эта Конституция в большей степени рассчитана на следующего президента. Не думаю, что это будет широко известная фигура, возможны и неожиданные варианты. Фамилии называть не буду, я не Ванга. Одним из важных индикаторов станет кандидатура вице-президента, за этой фигурой стоит внимательно наблюдать.

Преемнику не потребуется менять Конституцию под себя, в ней уже заложены все необходимые механизмы. Возможно, в будущем кто-то захочет либерализовать систему, но это потребует пересмотра самой логики этой суперпрезидентской Конституции.

– Что касается русского языка: зачем в тексте заменили слово «наравне» на «наряду»? Что это означает с юридической точки зрения?

– Казахский язык – единственный государственный язык. Формулировка «наряду» означает, что с государственными органами можно общаться на русском языке, и они обязаны отвечать. По сути, это фиксация реальной ситуации: юридически подчёркивается, что государственный язык один, а фактически русский язык как применялся, так и продолжает применяться. В практическом правоприменении ничего не изменилось.