Явка есть – доверия нет: что скрывают итоги референдума

Итак, референдум по принятию новой Конституции состоялся и власть может себя поздравить: его итоги оказались ожидаемыми. Но главный вопрос теперь в другом – что это на самом деле меняет для каждого из нас? Или не меняет ничего? Чтобы разобраться в этом, Exclusive.kz пригласил Гульмиру Илеуову – президента Общественного фонда «Стратегия», известного социолога и одного из немногих экспертов, кто системно анализирует общественные настроения и даёт целостное понимание происходящего в стране.

Избиратель выбирает… не идти на выборы

Карлыгаш Еженова: Насколько для вас были ожидаемыми итоги референдума и есть ли у него особенности, которые могут быть неочевидны для обычного наблюдателя?

Гульмира Илеуова: Думаю, итоги были вполне ожидаемыми. Уже сам факт того, что 15 марта изначально позиционировался как праздничный день, задавал определённую рамку: «непраздничные» результаты в такой ситуации выглядели бы, мягко говоря, неуместно – и для власти, и для восприятия в обществе. Поэтому никаких серьёзных неожиданностей здесь нет. Я предполагала, что явка будет выше 70%.

При этом озвученные показатели и по явке, и по уровню поддержки кажутся несколько завышенными, хотя в целом тоже предсказуемыми.

Если говорить об особенностях, то для меня они связаны прежде всего с изменениями в сельском электорате. Это большая часть избирателей, и, судя по официальным данным ЦИК, ставка во многом делалась именно на сельские регионы – исходя из представления, что сельское население традиционно голосует провластно. Но, на мой взгляд, это уже устаревшая модель.

Я анализировала данные с конца 1990-х годов и вижу: в сельском электорате происходят серьёзные изменения, причём не в ту сторону, в какую принято считать. Эти избиратели уже не столь предсказуемы. Во многом это связано с влиянием социальных сетей, которые получили гораздо более широкий охват, в том числе в сельской местности. А это означает, что мнения там стали более разнообразными и менее однородными.

Именно поэтому меня сейчас меньше интересуют официальные цифры как таковые. Мы проводим постэлекторальные исследования, сравниваем данные разных лет и видим: с одной стороны, есть устойчивые тренды, а с другой – значительные колебания, в том числе между социологическими оценками и официальной статистикой.

Сельский электорат – это всё ещё огромная группа: раньше более 40%, сейчас около трети избирателей. При этом поведение в городе и на селе существенно различается, и анализировать это нужно в комплексе.

В целом же, независимо от официальных результатов и степени удовлетворённости ими со стороны власти, в обществе идёт глубокий внутренний процесс изменений. За последние десятилетия они стали качественными и содержательными, но иногда создаётся ощущение, что эти изменения до конца не учитываются.

Карлыгаш Еженова: А в чём именно вы видите эти изменения? Если говорить на уровне гипотез, как бы вы их сформулировали?

Гульмира Илеуова: В целом я вижу ключевое изменение в самой природе электорального поведения. Классически его делят на дисциплинарное и осознанное. Дисциплинарное – это когда человек идёт голосовать «по привычке», потому что так принято, так делали родители, потому что это воспринимается как долг.

Осознанное – когда избиратель делает выбор, исходя из своих убеждений, поддерживает конкретного кандидата или партию, чьи позиции ему близки.

Раньше я тоже интерпретировала осознанное участие именно так. Но сейчас вижу, что, например, в сельской местности осознанность всё чаще означает… не идти на выборы. Люди понимают, что их голос мало на что влияет, и делают осознанный выбор не участвовать. Это уже проявляется на уровне явки. Да, сельский электорат по-прежнему во многом остаётся провластным, но внутри него происходят серьёзные, я бы сказала, тектонические сдвиги в оценках и установках.

Кроме того, приходит новое поколение и в городе, и на селе. И мне кажется ошибочным считать, что сельская молодёжь менее самостоятельна в мышлении. Это не так. Она находится в той же информационной среде, пользуется теми же источниками, что и городская – социальными сетями, новостными платформами. Они так же анализируют происходящее и делают собственные выводы.

Все эти изменения уже происходят, но, на мой взгляд, они пока недооцениваются и недостаточно учитываются.

Когнитивный диссонанс «Ауыла»

Карлыгаш Еженова: Мне кажется, самое интересное впереди с учётом уже озвученных сроков парламентских выборов. Во многом всё будет зависеть от партий, поскольку Парламент теперь формируется по партийным спискам. Как обычному избирателю, мне, по сути, нужно будет понимать, кто есть кто среди партий, не говоря уже о кандидатах. И в этом смысле возникает вопрос: насколько вообще усложнится социологический анализ в такой конфигурации?

Гульмира Илеуова: Если возвращаться к теме сельского электората, то сейчас мне важно понять, произошёл ли сдвиг в идейно-политических настроениях и предпочтениях. В идеале партийная система должна отражать эти настроения. Если бы она была действительно «настроена» на общественные ожидания, прогнозировать результаты было бы сложнее, потому что мы видим, что внутри общества есть серьёзная динамика.

Условно можно говорить о консервативной части избирателей, которая голосует провластно, и о тех, кто выбирает иначе. Но здесь возникает парадокс. Например, партия «Ауыл» – объективно перспективная. По нашим исследованиям – и качественным, и количественным – это одна из партий, которая первой приходит людям на ум. Однако её реальные результаты этому не соответствуют. Возникает своего рода когнитивный диссонанс: социология показывает один потенциал, а на практике мы видим другое. Это отдельная исследовательская проблема – что именно здесь не срабатывает.

В целом ваш вопрос очень точный. Значительная часть избирателей склонна голосовать «как большинство», мы это фиксируем в опросах. Но как только речь заходит о более осознанном выборе, начинаются сложности.

Например, у нас есть партии, которые позиционируются в схожем идеологическом поле – «Ак жол» и «Республика». В чём между ними принципиальная разница? Чем они отличаются для избирателя? То же самое можно сказать и о других партиях. В результате люди всё чаще ориентируются не на программы, а на персоналии.

Но и здесь возникает проблема. В партийных списках, представленных избирателям, фигурируют узнаваемые, «знаковые» фамилии. Однако после выборов в Парламент проходят уже другие люди. Сам принцип формирования списков остаётся непрозрачным и это подрывает доверие и снижает интерес к выборам как процедуре. При этом, анализируя парламентские кампании с конца 1990-х годов, я вижу интересные и важные закономерности.

У меня было твёрдое убеждение, что парламентские выборы по смешанной системе – пропорционально-мажоритарной, как, например, в 2004 году, – лучше вовлекают избирателей и обеспечивают более высокую явку.

Однако, когда я сравнила восемь избирательных кампаний, начиная с конца 1990-х, оказалось, что это не так. Напротив, и по официальным данным, и по социологическим оценкам, выборы, проведённые по смешанной системе, включая кампанию 2023 года, демонстрируют более низкую явку, чем выборы по чисто пропорциональной системе. Это парадокс.

Интуитивно кажется, что смешанная модель должна быть более интересной для избирателя. Но цифры показывают другую картину.

Мы обсуждали это внутри фонда и пришли к объяснению: партии в пропорциональной системе ведут масштабные кампании с охватом всего электората. Это системная, централизованная работа на мобилизацию. В мажоритарной же части кандидаты ориентируются прежде всего на свой локальный электорат, у них нет ни ресурсов, ни задачи работать на общую явку.

В итоге пропорциональная система, в силу своего «веса» и масштаба, сама по себе сильнее втягивает избирателей в процесс.

Карлыгаш Еженова: То есть вы считаете, что это скорее положительная тенденция?

Гульмира Илеуова: Я, честно говоря, сама пока нахожусь в некотором сомнении – почему мои ожидания не совпали с реальными данными. Интуитивно казалось, что смешанная система должна лучше вовлекать избирателей, но цифры показывают обратное.

Если говорить о мобилизации, то пропорциональная система, безусловно, эффективнее. Партии вкладывают ресурсы в масштабные кампании, повышают уровень информированности, обеспечивают широкий охват и агитацию – всё это действительно работает на привлечение избирателей.

Но возникает другая проблема – как формируются списки депутатов и как это затем воспринимается обществом. Мы видим, что у части населения сохраняется скепсис: люди говорят, что депутаты «ничего не делают», не защищают их интересы, не связаны с избирателями. И именно здесь формируется недоверие к самому Парламенту.

Получается противоречие: с одной стороны, система лучше мобилизует, с другой – не формирует доверия. Этот разрыв, очевидно, нужно как-то преодолевать, если выборы и дальше будут проводиться по пропорциональной модели.

На мой взгляд, это возможно только в том случае, если партии приобретут более чёткое и понятное лицо – будут ясно выражать интересы конкретных социальных групп, которые они декларируют.

Карлыгаш Еженова: Это, конечно, интересное и во многом противоречивое наблюдение. Но, если так можно сказать, в нём есть хотя бы одна «хорошая новость»: в рамках пропорциональной системы партии действительно становятся более активными, даже более напористыми, в хорошем смысле. При этом один из ключевых аргументов против такой системы всегда заключался в том, что регионы могут оказаться недостаточно представленными в Парламенте. Теоретически эту задачу могла бы взять на себя, например, партия «Ауыл. Сейчас некоторые эксперты уже говорят, что со временем может появиться отдельная региональная партия, которая попытается восполнить этот пробел. Как вы считаете, это реалистичный сценарий?

Гульмира Илеуова: Предполагать можно многое, но, на мой взгляд, эффективность такого сценария будет крайне низкой просто из-за нехватки времени и сильной инерции избирателя. Новые политические структуры быстро не укореняются. Люди не доверяют тем, кого не знают – это видно и по мажоритарной системе: если кандидаты незнакомы, мотивация идти на выборы падает. То же самое и с новыми партиями. Их запуск требует серьёзных ресурсов и времени, как это было, например, с «Асар».

Что касается «Ауыла» и региональной повестки. После отмены Сената, несмотря на его косвенный характер формирования, исчез важный канал представительства региональных элит. Для многих это был своего рода социальный лифт. Наши исследования показывали, что, несмотря на критику, Сенат выполнял значимую функцию представительства.

Сейчас на уровне риторики тема регионов поднимается, звучат призывы активнее работать с местной повесткой. Но на практике видно, что система дезориентирована: нет ясного механизма, как это реализовать.

Формально региональные представители могут попадать в партийные списки, но здесь возникает сразу несколько проблем. Не все партии способны охватить все регионы. Нет региональных квот. А значит, возникает риск ручного распределения – неформальных договорённостей, что само по себе подрывает доверие.

Кроме того, в части Конституции, касающейся местного государственного управления и самоуправления, изменений не произошло. И это, на мой взгляд, серьёзная недоработка – к этой теме неизбежно придётся возвращаться.

В итоге мы видим: значимость регионального представительства признаётся, но механизм его реализации остаётся неясным. Пока это скорее декларации, чем работающая система.

Миграция меняет предсказуемость голосования

Карлыгаш Еженова: Если отойти от темы регионов и посмотреть на Астану, то меня, честно говоря, удивили её показатели. Город оказался в числе лидеров по голосованию «против» и, судя по данным, по количеству испорченных бюллетеней. С Алматы всё более или менее понятно – традиционно низкая явка. Но что происходит с Астаной?

Гульмира Илеуова: Астана – это своего рода «котёл» миграции.

Туда приезжают люди с разным социальным и профессиональным бэкграундом: от госслужащих до тех, кто обслуживает этот сектор, от квалифицированных специалистов до работников более нестабильных сфер. Плюс активное строительство, высокая мобильность – всё это формирует очень неоднАородную среду.

Наши исследования показывают, что в такой среде и настроения менее устойчивые, менее предсказуемые. В отличие от регионов с более стабильным, «укоренённым» населением, где электоральное поведение традиционно более однородное и понятное для организаторов выборов.

Поэтому показатели Астаны, в том числе по протестному голосованию и испорченным бюллетеням, скорее отражают эту сложную, подвижную структуру населения, чем какую-то одну чёткую тенденцию.

Карлыгаш Еженова: У нас теперь будет новый Парламент. Есть ли в стране ресурсы для обновления управленческой элиты? Кто может прийти на смену?

Гульмира Илеуова: Ресурсы для обновления всегда есть – в любом обществе достаточно людей с амбициями и желанием проявить себя. Вопрос скорее в механизмах отбора. Уже существует, например, президентский кадровый резерв – не массовый инструмент, но он работает. Плюс остаются выборные процедуры, и, вероятно, партии будут стимулировать обновление, увеличивая долю новых лиц.

Что касается правительства, то, согласно переходным положениям, его обновление ожидается ближе к концу года после завершения институциональных изменений. Но вряд ли речь пойдёт о полностью новом составе.

Постоянный акцент на «омоложении» задаёт определённый вектор кадровой политики – не только в государственном секторе, но и в окологосударственных и партийных структурах. Ограничение сроков, в том числе для местных элит, это шаг в сторону обновления, и в целом его можно только приветствовать.

При этом нельзя сказать, что существует широкий и готовый кадровый резерв с сильным управленческим опытом. Многие потенциальные кандидаты имеют образование, но не обладают достаточной практикой. Впрочем, это не новая ситуация, мы уже видели подобные назначения на высоком уровне.

Иллюстрация на обложке сгенерирована с помощью ИИ