Экономическая свобода: утраченное измерение новой Конституции

В проекте новой Конституции Казахстана, вынесенном на референдум 15 марта 2026 года, рассматриваются реформы структуры власти: переход к однопалатному Курултаю, вводится должность вице-президента, создается Қазақстан Халық Кеңесі, устанавливается запрет на внесение поправок в Основной закон без проведения республиканского референдума, что лишает Парламент права на самостоятельные изменения его текста. Но все они касаются того, что можно назвать «уставом государственной организации» – перестановки министерской мебели и уточнения правил дележа полномочий внутри аппарата. При этом вне фокуса общественной дискуссии остается вторая, не менее важная функция любой Конституции. Фридрих Хайек и современные правоведы, такие как Рэнди Барнетт, описывают это «правилами жизни в обществе».

Если первая часть Конституции описывает механику власти, то вторая призвана возводить забор, за которым кончается государство и начинается человек. Это пространство частной собственности, свободы договора и личной инициативы.

Существует риск, что в тени политических баталий повестка экономической свободы просто превратится в фоновый шум, на котором декораторы рисуют новые коридоры власти. Ситуация выглядит особенно примечательной на фоне опубликованного в мае 2024 года Указа Президента № 542 «О мерах по либерализации экономики». Этот документ задает четкий вектор: неприкосновенность частной собственности, внедрение принципов Yellow Pages Rules (запрет государству конкурировать с бизнесом там, где есть рынок) и фронтальное сокращение госсектора. Однако важно понимать, что любой Указ, при всей его прогрессивности, остается подзаконным актом – временной конфигурацией политической воли, которая может быть изменена или отменена, если Конституция не запрещает обратное. Без «хардкода» в Основном законе реформы остаются заложниками текущей конъюнктуры.

Текст конституционного проекта местами вступает в противоречие с этим духом либерализации. Пока Указ ориентирует на защиту частного сектора, проект Конституции вводит в статью 8 категорию «интересов государства» как условие пользования собственностью. Это понятие гораздо шире и неопределеннее прежнего «общественного блага». По опыту других стран, включая США, отсутствие четких фильтров способно превратить подобные нормы в универсальную отмычку для вмешательства. На практике это может означать, что изъятие земли под «государственные нужды» обернется строительством не общественной дороги, а торгового центра для аффилированных лиц, просто потому что такое решение будет признано «удобным» для бюджета региона. Также проект закрепляет возможность создания специальных правовых режимов (ст. 6). Без общего принципа свободы всей страны такие зоны рискуют стать не столько «песочницами» для реформ, сколько закрытыми анклавами для избранных, усиливающими правовое неравенство.

Для того чтобы Конституция стала фундаментом реформ, а не их легальным тормозом, логично было бы рассмотреть исправление механизма, через который права граждан могут быть ущемлены. Главным препятствием здесь видится статья 41 проекта, позволяющая ограничивать права и свободы «лишь в той мере, в какой это необходимо» для защиты безопасности или порядка. Примечательно, что почти в тех же формулировках эта статья была изложена и прежде. Мы выделяем её здесь не как новшество, а как «главное» звено: именно в ней заложен механизм, способный обнулить любые декларации о свободе. В руках законодателя безграничное слово «необходимо» легко превращается в «удобно». Но когда «необходимо» становится синонимом «удобно», Конституция превращается из компаса в флюгер: она перестает выполнять защитную функцию и начинает служить оправданием для расширения полномочий власти.

В конституционной теории существует вечный спор между «презумпцией интересов государства» и «презумпцией свободы». Многие правовые системы совершают ошибку, пытаясь найти так называемый «баланс частных и публичных интересов». Однако с точки зрения правовой логики сам поиск такого баланса – это игра в поддавки с левиафаном. Он предполагает, что интересы отдельной личности и интересы бюрократического аппарата равнозначны. В реальности на таких «весах» государство, обладающее ресурсом принуждения, зачастую получает преимущество.

Реализация заявленных целей либерализации предполагает переход от метафоры «баланса» к метафоре «барьера». Ограничение прав не может быть вопросом административного удобства; оно требует признания абсолютной неизбежности. Здесь уместно вспомнить слова Томаса Джефферсона: «Конституция допускает только те средства, которые „необходимы“, а не те, которые просто „удобны“… Небольшая разница в степени удобства не может составлять ту необходимость, которую Конституция делает основанием для присвоения любой неперечисленной власти».

Если цель государства можно достичь, не нарушая права собственности или свободу предпринимательства, достижение либерализации требует выбора именно этого, менее инвазивного пути. Чтобы первая статья проекта, называющая человека высшей ценностью, не оставалась декларацией, статья 41 могла бы быть переформулирована так, чтобы государство в суде было обязано доказывать: других способов достичь цели, кроме как ограничить права гражданина, фактически не существует.

В противном случае фундаментальные нормы о правах человека рискуют столкнуться с появлением «чернильных пятен», о которых писал Рэнди Барнетт. Суть этого образа проста: когда закон написан неразборчиво или двусмысленно, бюрократ получает возможность заявить, что «тут ничего не понятно», и действовать по собственному усмотрению. Размытая формулировка – это карт-бланш на игнорирование права. Если позволить «размыть» высшую ценность прав в статье 1 расширительным толкованием «необходимости» из статьи 41, в Основном законе могут появиться подобные нечитаемые фрагменты – декоративный орнамент, не мешающий движению государственной машины.

Экономическая свобода – это полноценный конституционный сюжет, а не просто вопрос текущих указов. Опыт стран, закрепивших принципы свободной экономики на уровне конституционных актов (как это сделала, например, Грузия), подтверждает: устойчивое процветание затруднительно, если правила игры можно изменить простым распоряжением. Гарантии требуют закрепления в самом фундаменте правовой системы.

Достижение целей либерализации, заявленных в президентском Указе, предполагает выбор: либо защита от расширительного толкования «зашивается» непосредственно в код Конституции сейчас, либо приходится признать риск того, что реформа останется лишь временной кампанией. Обеспечение реального верховенства первой статьи Конституции требует лишения госаппарата права на произвольное определение пределов своего вмешательства.