Как Кремль воспринимает войну в Иране

После гибели Али Хаменеи от совместных американо-израильских ударов Владимир Путин оказался в трудном положении. Он, как мы помним, молился за Дональда Трампа, чтобы тот живым добрался до президентского поста. А в итоге получается, что Путин молился за убийцу своего союзника, главы суверенного государства, его официального «духовного лидера» – в то время как Россия противостоит Западу по линии духовности.

Арест и вывоз президента Венесуэлы Николаса Мадуро в Москве с трудом, но стерпели. Отчасти потому, что Западное полушарие в доктрине Трампа – это полушарие США. То есть признавая за ними сферу влияния там, легитимируется сама концепция сфер влияния, а значит, можно попробовать получить такую и у себя. А еще потому, что арест и вывоз – все-таки не убийство.

Нынешние события происходят в том, что Россия может считать «своим полушарием» и до некоторой степени своей сферой влияния – в стране БРИКС. Американцы убивают лидера, с которым только что вели переговоры. Смерть Каддафи в 2011 году стала поворотным моментом в российской политике и формальным поводом для решения Путина вернуться в Кремль на президентский пост (которое, конечно, зрело и так) и одним из важнейших обоснований нового антизападного курса.

Weak strongman

В отличие от похищения Мадуро, Путин, как кажется, выступил с жесткой оценкой уничтожения Хаменеи. Телеграммой, опубликованной на сайте Кремля, он выразил глубокие соболезнования в связи с убийством Верховного руководителя Исламской Республики Иран Сейеда Али Хаменеи и членов его семьи, «совершенным с циничным нарушением всех норм человеческой морали и международного права».

Телеграмма сама по себе сухой жанр. В ней нет интонации – ни гнева, ни возмущения. Но главное – в телеграмме Путина не сказано, а кто убил Хаменеи. Кандидатов минимум двое – Израиль и США. И Путин выразился так, чтобы избежать прямых обвинений в адрес Дональда Трампа и нынешних США.

Российский лидер уже второй раз с начала года оказывается в сложном положении перед своими союзниками и Глобальным Югом, от имени которого Россия вызвалась говорить. Он сделал ставку на то, что Трамп – иной президент США, не такой как все, возложил на сближение с ним серьезные надежды. Теперь ему непросто выйти из этих особых отношений, не поставив под угрозу дружественный нейтралитет Трампа в войне России с Украиной.

Кремлевские жалобы 

В Кремле прекрасно понимают, что Трамп атаковал Иран не как союзника России и не как представителя «оси зла» со столицей в Москве, а как отдельную цель. Ненависть Трампа к Ирану и лично к Хаменеи восходит к давним временам и вполне самодостаточна. Он не испытывает ничего похожего по отношению к России, лично Путину или диктатурам вообще.

Официальный новый курс США больше заботится о демократизации европейских союзников, препятствующих приходу к власти идейных союзников нынешней администрации, чем о враждебных автократиях. Мадуро, Хаменеи и Путин для Трампа – не часть одного ряда из мемов «кто следующий», так же как атака на Иран – пока еще не прокси-нападение на Россию.

Слишком энергично поддержать Иран – это открыто выбрать сторону врагов Трампа, попасть в поле его ненависти, стать стороной конфликта. Это значит – подорвать ценный нейтралитет США в российско-украинской войне и возможное спасение от санкций. Это явно не та стратегия, которую Кремль избрал для отношений с Трампом. Российский президент явно не хочет подталкивать Трампа к тем многочисленным американским политикам, для которых Путин и Хаменеи давно в одном ряду.

Убийство лидера на посту – неприятное напоминание, что такое вообще возможно. Неприкосновенность первого лица годами выстраивается и внутри страны, и в международных отношениях, а потом приходит кто-то, для кого она ничего не значит, и одна единственная бомба в одну секунду уравнивает священную фигуру с простыми смертными.

Путин хоть и использует уличную брань в адрес Зеленского, избегал пока даже символической попытки его ликвидации. Российским чиновникам даже приходится объясняться по этому поводу с распропагандированной общественностью, в том числе после уничтожения Хаменеи. Важнейший элемент этого объяснения – сам факт переговоров.

Более жесткое, по сравнению с путинским, заявление МИДа по поводу атак на Иран сконцентрировано именно на том, что «атаки вновь осуществляются под прикрытием возобновившегося переговорного процесса» и «вопреки доводившимся до российской стороны сигналам». Это «вновь» отсылает к Венесуэле, где захвату Мадуро тоже предшествовали переговоры между ним и Трампом лично и между администрациями. 

Россия тоже ведет переговоры, результат которых может не устроить американского президента-посредника. Получается, что и они рискуют обернуться бомбами и физическим уничтожением даже без официального прекращения.

Мидовская фраза «вопреки доводившимся до российской стороны сигналам о незаинтересованности Израиля» звучит как жалоба на обман. Говорили, что собрали войска не чтобы нападать, а припугнуть, но напали: в общем, опять «обманули, надули!». Возможна тут и жалоба на провал посреднической миссии России в том случае, если Москва передавала эти сигналы Тегерану.

Но ведь Москва и сама требует от Украины вести переговоры именно под огнем. Она же в свое время старательно отрицала свое намерение вторгаться в Украину, собрав войска на границах. Но коварство всегда заметнее в глазу ближнего. 

Общая уязвимость

Вероломство Запада нашло очередное подтверждение. Но это не значит, что Кремль напрямую примеряет иранскую ситуацию на себя или чувствует свою беспомощность по этому поводу. Пусть критики ставят антизападных диктаторов в один ряд, сами диктаторы совсем не обязательно видят себя частью одного ряда.

«Ось зла» устроена сложно. Военные обязательства, существующие с 2023 года между Россией и Северной Кореей, отсутствуют между Россией и Ираном. Россия гораздо теснее ассоциирует себя с Китаем как великая ядерная держава, чем с так и не перешедшим ядерный порог региональным Ираном. Путин, который ищет доказательств того, что правильно начал СВО, может увидеть одно из них в судьбе Ирана, который не отодвинул угрозы от своих границ, позволил окружить себя американскими базами и недружественными правительствами.

Тем не менее российский режим выстроил свою стратегию на инаковости Трампа, его отличии от предшественников в Белом доме – как демократических, так и республиканских. Его жестокий удар по очередной суверенной диктатуре подрывает российскую стратегию, связанную с надеждами на политическую революцию Трампа. Это усиливает внутри российского руководства позиции скептиков-детерминистов, которые считают, что противоречия с Западом, и в частности с США, непреодолимы, и их недружественная политика в отношении России так или иначе предопределена.

Тем более что в Иране, как и в Венесуэле, Трамп, похоже, пытается опираться при смене режима не столько на оппозицию, сколько на часть номенклатуры. Устраняют первое лицо, ликвидируют, если нужно, других непримиримых и пытаются говорить под угрозой уничтожения с оставшимися, добиваясь от них выполнения условий, одновременно призывая народ брать власть в свои руки.

В совместной атаке США и Израиля на Иран справедливо видят очередное доказательство разрушения миропорядка и торжество права сильного. Если администрации Буша-младшего припоминали пробирку в руках Колина Пауэлла на трибуне ООН и попытку охмурить мировое сообщество накануне войны с Ираком, то Трамп даже не пытался никого убеждать. Он не искал одобрения ни в Конгрессе, ни тем более в ООН.

Он не озаботился не только пробиркой, но и непротиворечивый логикой. Полгода назад он рапортовал о том, что ядерная и ракетная программа Ирана отброшена в ходе летних атак далеко назад, а сейчас обосновывает необходимость войны тем, что Иран как никогда близок к созданию атомной бомбы. При этом, в отличие от кампании прошлого года, бомбят цели, скорее связанные со сменой режима, чем с ядерными или ракетными программами.

Резкий переход от театрализованного миротворчества «остановил много войн» к запуску новой собственными руками никак не объяснен и вообще не выглядит для инициатора проблемой. Трамп действует как человек, который одинаково безразличен и к войне, и к миру, но неравнодушен к успеху, в его случае выраженному в рейтингах поддержки и эффектных отчетах в соцсетях.

При не озаботившемся пробиркой Трампе мировой институциональный порядок кажется умершим окончательно. Тем не менее одна из его важных основ пока устояла. Хоть Трамп и провозглашает своей целью не экспорт демократии, а выгоду Америки и устранение угроз ей, под реальные удары подпадают авторитарные режимы. Не всегда самые долгие или репрессивные, скорее – наиболее неугодные и наименее защищенные (например, ядерным оружием), а также уязвимые за счет внутренней институциональной хрупкости, дефицита легитимности, свойственной автократиям.

В отличие от всех прежних, новая американская администрация выступает с угрозами как в адрес автократий, так и демократий. Предлог используется один и тот же – безопасность и интересы США. Но нет ни малейшей институциональной возможности, никакой легальной или понятийной рамки, для того чтобы применить в отношении демократий силу.

Во-первых, потому что демократические государства не угрожают США и их союзникам. Во-вторых, оправдать атаку на демократические страны вроде Дании или Канады, как выяснилось, нереально даже для Трампа. В то время как автократии буквально оказываются в упомянутой роли weak strongman, популяризованной Тимоти Фраем, – на лицо ужасными, хрупкими внутри.

Ослабленная легитимность авторитарных режимов оказывается важной, если не главной угрозой их безопасности в случае появления таких несистемных игроков, как Трамп. По этому признаку Россия действительно находится в одном ряду с Ираном, Сирией и Венесуэлой, а потому Путин, при всех отличиях, так глубоко и лично принимает драму Асада и Каддафи, а теперь – Хаменеи.

Александр Баунов

Полная версия здесь.