Медиа Казахстана: вместо красных флажков минное поле

Работа журналиста в Казахстане всё чаще напоминает минное поле, где цена профессиональной удачи даже не просто штраф. Стали слишком высоки и реальны риски оказаться в изоляции под домашним арестом. Сегодня статус «свидетеля с правом на защиту» может в любой момент превратиться в статус подозреваемого. Как не попасть под каток правоприменения статьи уголовного кодекса, сохраняя верность профессии? Об этом Exclusive.kz поговорил с медиаюристом Гульмирой Биржановой.

– Если журналист обязан заниматься цензурой не только себя, но и высказываний спикера, то где грань между свободой слова и ее ограничением?

– Если мы обратимся к профильному закону «О масс-медиа», здесь все равно есть границы. Когда вы приглашаете спикеров и говорите с ними на своих площадках, важно, происходит ли это в прямом эфире. Если вы сразу отправляете информацию в эфир, то ни о каком редактировании речь не идет. Статья 66 закона «О масс-медиа» говорит о том, что в случае трансляции без возможности редактирования (например, прямые стримы в YouTube или Facebook), ответственность на журналиста ложиться не должна.

Но, к сожалению, закон работает так: если у журналиста есть возможность редактирования, то за всё, что касается «запрещенной информации», он может понести ответственность. Это касается материалов, связанных с экстремизмом, разжиганием розни или сепаратизмом. Логика закона в том, что раз возможность отредактировать была, вы могли это изменить или убрать, но не сделали этого. Так это у нас работает.

– Может ли качество интервью, – дебаты, провокационные вопросы, шутки, – само по себе становиться юридическим риском?

– Закон не предусматривает требований к форме интервью или к тому, были ли вопросы провокационными или ироничными. Главная роль журналист – донести точку зрения своего собеседника.

Международные стандарты, например, в Европе, признают право журналиста на разумную провокацию или сатиру, чтобы вывести собеседника на откровенность. Но у нас это не работает. Есть понятие «распространение информации», и никаких исключений не предусмотрено.

Мы как медийная правозащитная организация давно говорим, что журналисты – это особая категория. Их цель – донести информацию в общественных интересах, но пока ситуация иная.

– Недавний скандал с высказыванием псевдоимама – прецедент двойной ответственности. Но является ли это ограничением в определенных темах или при подборе спикеров?

– Всё, что связано с религиозной тематикой, находится под пристальным вниманием государства. Очень многое зависит от того, кто именно даёт интервью и кого вы приглашаете.

– Что конкретно должен сделать журналист перед тем, как записать интервью на чувствительную тему? Должна ли журналистка спорить со спикером, который говорит шокирующие вещи (например, о том, что «отдал жену ученику»), или она всё же может оставить это в эфире?

– Я призываю журналистов не отказываться от тем, иначе это будет уже не журналистика, а важные вопросы перестанут обсуждаться в обществе.

• Во-первых, нужно проверять статус организации или течения, которое представляет спикер.

В Казахстане все религиозные движения проходят официальную регистрацию. Если государство зарегистрировало движение, значит, оно его признает. Почему тогда журналист должен бояться брать интервью у человека, который работает официально? Другое дело, если это запрещенные организации вроде ИГИЛ, и список таких течений и литературы есть на сайте Генеральной прокуратуры. В таких случаях нужно быть крайне осторожными или хотя бы ставить дисклеймер.

• Во-вторых, важно обращать внимание на содержание.

В упомянутом кейсе высказывания были мнением человека, а не какой-то сверхчувствительной информацией.

Советы простые: проверять статус объединения и не бросать темы. Казахстан – многоконфессиональная страна, и журналисты должны об этом писать. Подобные судебные кейсы провоцируют рост самоцензуры, когда коллеги начинают думать «Боже, не буду я на эту тему писать, чтобы не возникло проблем».

– В данном случае спикер сам признался в вещах, которые находятся вне понимания цивилизованного общества. Фактически, получилось, что именно манера ведения интервью вскрыла болевую точку. Могла ли она это признание не выкладывать в записи из «соображений этики»? И как закон смотрит на такие признания? В мировых СМИ провокационные вопросы – довольно распространенная практика.

– Это вопрос пропорциональности и предсказуемости норм. У журналистки была цель – донести информацию о нарушениях. Если бы её целью были призывы или пропаганда того, что озвучил спикер, наказание было бы несомненным. Но наше законодательство часто не учитывает благую цель.

В статье есть понятие «распространение», и цель журналиста (например, вскрыть проблему) может не приниматься во внимание. Хотя в международном контексте важно, было ли со стороны журналиста одобрение.

Если бы она сказала: «Ух ты, как классно», это одно. Но здесь журналист, наоборот, подняла тему, которая для Казахстана является нарушением и даже преступлением [Прим. – речь о многоженстве, и «передаче» человека, женщины, жены, ученику имама].

Сейчас по этому делу есть возможность апелляции. Решение ещё не вступило в силу, и я очень надеюсь, что апелляционный суд его изменит.

– Ещё один кейс – дело Ботагоз Омаровой, которая сейчас находится под домашним арестом. Насколько типичной становится трансформация статуса журналиста из свидетеля в подозреваемого? Как вы оцениваете этот тренд?

– Статус «свидетель с правом на защиту» сам по себе уже тревожный сигнал. Это пограничное состояние, из которого можно очень быстро оказаться в статусе подозреваемого.

Мы абсолютно не согласны с этим кейсом. То, что журналист находится под домашним арестом – это способ изоляции. Статья 274 относится к категории средней тяжести, она не предполагает, что человек представляет опасность для общества. Домашний арест обычно применяется, если есть риск, что человек скроется из страны. Но изолировать Ботагоз от общества – чрезмерная мера.

Это не те статьи, которые несут такую угрозу обществу, чтобы людей нужно было запирать. Но сейчас решили именно так.

– А в чём подтекст этого ареста на два месяца? Где именно она перешла грань «красных флажков»?

– Сейчас сложно делать прогнозы, чтобы не навредить следствию и самой Ботагоз. Но позиция нашей организации и всего журналистского сообщества едина.

Мы считаем, что журналист не должен нести уголовную ответственность за свою работу. Её целью было помочь людям, которые не нашли защиты в правоохранительных органах и обратились к ней как к последней инстанции. Весь материал был построен на желании помочь тем, кому, по их словам, не выплатили деньги. Этот факт и цели журналиста должны учитываться.

– В статье есть понятие «заведомость», то есть информация должна быть заведомо ложной. Но журналистов назначили виновными за высказывания их спикеров. Что происходит?

– Хотя эти кейсы разные, их объединяет одно – журналисты выполняли свой профессиональный долг и преследовали общественный интерес.

Если создавать такие препятствия, люди будут бояться писать на острые темы, проводить расследования и помогать тем, кто к ним обращается. К сожалению, в Казахстане не признается особый статус журналиста. СМИ – не просто разговор на кухне, а социальная роль по донесению информации до общественности.

– Ещё один кейс в этом тренде – домашний арест Гульнары Бажкеновой. Есть ли у вас какая-то обновленная информация по этой теме?

– К сожалению, новой информации нет. Когда человек находится под домашним арестом, возможности для общения ограничены. Мы знаем только то, что поступает из открытых источников. Учитывая, что адвоката Гульнары лишили лицензии, получать сведения стало еще сложнее. Судя по всему, следствие продолжается, а срок домашнего ареста был продлен.

– Напрашиваются «системные выводы»: штраф за интервью, уголовное преследование, давление на редакции. Где граница допустимого между законом, редакционной политикой и страхом?

– Такого совета я точно не дам. У нас есть Конституция, которая гарантирует право на свободу слова и свободу выражения мнения.

Я призываю не бояться писать. Мы не ставим точку в этих трёх кейсах, потому что по ним еще нет окончательных процессуальных решений. Мы будем надеяться на позитивный итог, иначе последствия для всей профессии будут очень тяжелыми. Важно понимать: в этих делах журналисты не использовали площадки для намеренной пропаганды чего-то незаконного, они просто делали свою работу.

– Будет ли у нас когда-то жесткое профессиональное лобби, которое сможет четко отстаивать интересы журналистов в парламенте? Чтобы пролоббировать изменения в законы, в УК РК о границах профессиональной деятельности журналистов?

– Наша и другие медийные организации и так активно участвуют в разработке законодательства в парламенте. Но дело не только в лобби или адвокации, а в «политической воле». Можно написать идеальный закон, но правоприменение пойдет совсем по другому пути. У нас сейчас хромают обе стороны, и тенденции не самые благоприятные. Но мы продолжаем работать.

– Глядя на всё это, будет ли молодежь идти в профессию? Не угаснет ли интерес к журналистике?

– Я сама преподаю журналистику уже третий год. Студентов становится всё больше, группы растут. Это очень активные, познавательные молодые люди. Я не думаю, что журналистика в Казахстане умирает. Да, её прессуют, на неё давят, но интерес к профессии остается.

– Спасибо за интервью!