Сатыбалды Нарымбетов: последний Дон Кихот казахского кино

8 марта знаменитому кинорежиссеру исполнилось бы 80 лет.

– Миром движут любовь, комплексы, амбиции и жадность, – считал мэтр казахского кино. – Все, чего я достиг в жизни, произошло только благодаря Ее Величеству Женщине. Успех при этом бывает тем значительнее, чем больше страдаешь какими-то комплексами. И я торжественно заявляю, что все свои открытия те, кто успешен в глазах других, сделали, чтобы, выражаясь простонародным языком, «выпендриться» перед любимыми.

Синдром Наполеона

В школьные годы Сатыбалды Нарымбетов увлекался игрой на аккордеоне и в мечтах видел себя знаменитым музыкантом.

– К людям этой профессии у нашего народа отношение, как к клоунам, то есть как к тем, кто должен развлекать, – рассказывал Сакен-агай, вспоминая историю создания самой знаменитой своей картины «Жизнеописание юного аккордеониста». – Отец мое увлечение не разделял, шахтеру хотелось, чтобы я пошел в зоотехники. При этом сам он часами мог отводить душу игрой на домбре. Позже я выяснил для самого себя, что у меня к музыке двоякое отношение. Первое – природный дар, второе – меркантильный интерес. Чего греха таить, ростом я не вышел, а у большинства людей небольшого роста есть синдром Наполеона. В строю мы обычно стоим в самом конце, со стороны девчонок – ноль внимания. Как такое стерпеть, особенно, если амбиции не по росту? А у меня где-то в классе четвертом-пятом появился тайный объект для воздыханий. Надо было как-то завоевывать ту девчонку.

В нашем ауле был аккордеонист Акшал (о нем я позже рассказал в своем фильме «Жизнеописание юного аккордеониста»). По вечерам этот парень становился единственным и полновластным хозяином танцплощадки. Я, глядя на него, думал, что если буду играть, как он, на аккордеоне, то тоже буду в центре всеобщего внимания и моя тайная любовь будет смотреть на меня благосклоннее.

Акшал почему-то быстро согласился стать моим учителем. За какую-то неделю научил меня знаменитому вальсу «На сопках Манчжурии». Оказалось, что он тоже делал это не без умысла. Пока Акшал развлекал публику, его любимая танцевала с другими, поэтому он с удовольствием и уступил мне аккордеон. Однако объект моей любви продолжала смотреть на других мальчиков. Но я был упрямый: раз не завоевал ее аккордеоном, то решил прошибить стихоплетством. И почти каждый день бомбардировал ее сочинениями, которые подкладывал ей в карман. Первые стихи были безымянными, потом, когда стал публиковаться в районной газете, она догадалась, кто их автор, но реакция была прежней – ноль внимания, только усмехнулась уголками губ и продолжала улыбаться другому мальчику.

То, что он так и не смог завоевать сердце упрямой девчонки, не остановило будущего мэтра казахского кино – он продолжал писать стихи, и после школы поехал поступать на филологический факультет КазГУ. Однако, познакомившись в Алма-Ате с творчеством Жарасхана Абдрашова и Жуматая Жакпаева, понял, что ему надо срочно переходить на прозу: его стихи не шли ни в какое сравнение с тем, что выходило из-под их пера – они были поэты от Бога.

В Москву, в Москву…

Первый рассказ начинающего прозаика был написан и опубликован в благословения Абиша Кекилбаева, который в то время заведовал отделом искусства и литературы в газете «Лениншiл жас». Потом рассказы у студента филологического факультета посыпались как из рога изобилия и к третьему курсу он уже подготовил целый сборник.

– И мне стало тесно в Алма-Ате, и я уже стал подумывать о Москве, – рассказывал Сакен-агай. – Затею с поступлением в литинститут одобрил Аскар Сулейменов, который был для многих из нас идеологическим маяком. И я, даже не удосужившись позвонить в приемную комиссию, полетел в Москву. Был я в те годы так самонадеян (сейчас бы на такое не отважился), что с однокурсниками распрощался так, будто уже поступил – в аэропорту отпраздновали мой отъезд шампанским.

А в приемной литинститута имени Горького меня как кипятком ошпарили: в тот год (а на дворе стоял 1965-й) не было приема на очное отделение. Прослонявшись несколько дней в столице, случайно встретил на ВДНХ Шакена Айманова и Камала Смаилова. Они, оказывается, приехали сдавать Госкино СССР какой-то фильм. Целый день я гулял с ними по Москве, потом сидел у них в номере и жаловался на судьбу.

– Не унывай, – сказал Айманов, – Камал считает тебя подающим надежды молодым писателем (директор киностудии, оказывается, слышал лестные отзывы обо мне на пленуме Союза писателей Казахстана). В Москве есть институт, который называется ВГИК, а при нем факультет, где готовят кинописателей, он называется сценарным. Если твои рассказы, действительно, хороши, тебя, я уверен, примут туда.

Мне повезло – я поступил во ВГИК. Здесь я хочу рассказать одну интересную историю. Отец, пока я был студентом КазГУ, читал мои публикации в газетах и очень надеялся, что я стану журналистом. В такой провинции, как мой Сузак, был пиетет перед людьми этой профессии. О том, что поступил во ВГИК, я сообщил родителю только перед отъездом на занятия. Отец зарезал барана, пригласил соседей и родственников-аксакалов. Вечером, когда гости разошлись, он осторожно спросил: «Это очень хорошо, что ты будешь учиться в Москве. Но кем ты оттуда приедешь?»

Я ответил, что буду работать в кино. Отец никогда меня не ругал и никогда, в отличие от мамы, не поднимал руку, но тут он выплюнул насыбай, потренькал на домбре и сказал: «И-и, ты, оказывается пилядь (что обозначает это слово, пусть читатель догадывается сам). Зачем нужно ехать в Москву, если в Чимкенте учат на киномеханика за три месяца?!»

В общем, в Москву я уезжал, провожаемый недовольным взглядом старого шахтера.

И здесь меня накрыла жадность – такая, которая либо губит, либо стимулирует. Моя, видимо, относилась к последнему. Оглядевшись вокруг, примерно через полгода я убедился, что в кино главный персонаж – это режиссер. Каким бы сценарий ни был гениальным, он все равно его перекроит.

Режиссерская группа занималась параллельно с нами в мастерской Михаила Ромма, которого боготворила вся советская киноэлита. Среди его учеников были мои друзья и я стал постоянно пропадать у них на занятиях. Мы, сценаристы, писали для них этюды, а они ставили их на площадке. Я видел, как преображалось написанное в процессе репетиции. Оно на глазах оживало, обретало черты. С этого момента я потерял покой – заболел режиссурой.

На втором курсе интерес к сценарному факультету был окончательно утрачен, и я стал надоедать ректору ВГИКа просьбами перевести меня на режиссерский, но именно в мастерскую Ромма.

Ректор сказал, что это невозможно – я безнадежно отстал по всем предметам. Он предложил заново поступать на первый курс или же закончить сценарный факультет, а потом идти на Высшие режиссерские курсы при Госкино.

– Есть еще третий вариант, – сообщил он. – Хочешь, я переведу тебя курсом ниже в мастерскую Сергея Герасимова?

Мы в те годы читали под одеялом запрещенных авторов и тихо диссидентствовали. Это теперь, когда мне много лет, я понимаю, что Герасимов был великим педагогом, но тогда мы его считали пропартийным флагманом советской киноидеологии, поэтому отношение к нему у молодых киношников было снобистским. Вслух я об этом, естественно, сказать не осмелился, сослался на то, что не хочу терять год.

Привет от Камала Смаилова

Сценарный факультет Сакен Нарымбетов все же закончил. Его дипломная работа – сценарий кинодрамы «Шок и Шер» – после защиты была отобрана редколлегией единственного в то время киножурнала «Искусство кино», где была опубликована с хорошим предисловием. О Нарымбетове заговорили в кинокругах, как о талантливом кинодраматурге.

– Я возомнил себя почти мэтром, мне казалось, что я уже «железно» освоил это ремесло, – вспоминал Сакен-агай. – И опять мне стало тесно и опять я подстегивал себя: если работать в кино, то только хозяином положения от замысла до реализации, то есть срочно осваивать профессию режиссера. Поэтому, приехав на «Казахфильм», потребовал у директора киностудии Камала Смаилова постановку. Словом, от скромности я не умирал. Камал Сеитжанович засмеялся и предложил: «Поработай год штатным сценаристом, а там – посмотрим».

Меня это не устраивало, тем более, что мой «знаменитый» сценарий студией принят не был. И когда им заинтересовались соседи-кыргызы, я продал его им за пять тысяч рублей и по их приглашению уехал на их киностудию снимать документальный фильм. Через год, когда уже шел монтаж над ним, пришла телеграмма из Алма-Аты: «Срочно вылетай. По твоему сценарию запускается фильм. С приветом Камал Смаилов». Обиженный его прошлогодним приемом, на первые две телеграммы я не ответил, но Смаилов все же «достал» меня.

Когда я появился на «Казахфильме», он представил мне Канымбека (Кано) Касымбекова: «Вот твой режиссер».

«Как?! – говорю я. – За «Шока и Шера» я уже получил гонорар. В Кыргызстане по нему уже запускается фильм.

Директор киностудии прочитал мне лекцию о патриотизме, а потом заявил, что сценарий будет перекуплен у кыргызов.

Канымбек снял фильм по нему, далеко отойдя от главного замысла. Несмотря на успех («Шок и Шер» получил «Серебряную нимфу» на международном кинофестивале в Монте-Карло), результатом я все равно не был доволен. Мною задумывалась драма о мальчике, который расстается с любимой лошадью (в те годы по указу Хрущева у казахов и кыргызов отбирали их). Картина же получилась приторно-сладкой, наивно-оптимистичной. Это укрепило меня в мысли, что нужно заниматься режиссурой. Тем более, что к тому времени я написал еще несколько сценариев и все они выходили на экран сильно измененными. И тогда я в очередной раз уехал завоевывать Москву – поступил на Высшие режиссерские курсы.

… Ушел Сакен Нарымбетов неожиданно. К началу 2021 года он был полон планов – уже начинал снимать фильм «Долгое эхо», третью часть трилогии о независимости (до этого снял байопики «Мустафа Шокай» и «Аманат»), когда у него началась череда неприятностей. В мае его лишили кабинета на киностудии, потом, разыграв целый спектакль, в начале июня, за месяц до смерти, сняли с должности председателя экспортного совета в ГЦПНК за то, что оказался «не на той стороне баррикад».

– Я однажды спросил его, зачем он, творческий человек, ввязался во все это? – вспоминает его младший сын Ескендир Нарымбетов, работавший кинооператором на последних проектах отца. – Ведь понятно было, что некие персонажи просто использовали его имя. Отец ответил, что устал от несправедливости. Кто-то годами ждет постановки, а другие просто приходят и получают. Ладно бы, снимали хорошее кино, но оно у них посредственное и с этим сложно смириться.

«Я хочу умереть честным человеком», – сказал тогда отец.

Из-за стресса и переживании у него открылась язва, он впал в кому. Должен был выкарабкаться, но сердце не выдержало потрясений. С другой стороны, может быть, хорошо, что он не застал Кантар и СВО. В последние годы своей жизни отец очень остро реагировал на то, что происходит у наших северных соседей, и, как российский режиссер Александр Сокуров, которого он очень уважал за позицию, точно угадывал некоторые вещи. Говорил, что Путин, этот «собиратель русских земель», приведет свой народ к большой трагедии. Поэтому и поставил задачу – снять трилогию о независимости: «Мустафа Шокай», «Аманат» и «Долгое эхо». Успел только первые две части…

Фото Никлая Постникова и Ескендира Нарымбетова