Зачем учитель из Казахстана создала собственный курс казахской литературы

Почему в Казахстане мы всё ещё читаем классику по лекалам советской методички? Что именно делает с нами литература: утешает, дисциплинирует, учит выживать – или, наоборот, помогает жить? И почему в русской традиции путь к «успеху» так часто проходит через страдание, тогда как в мировой оптике он чаще выглядит как работа над собой, навыками и конкурентоспособностью? Елена Воронова – психолог и преподаватель одной из казахстанских школ – в интервью Exclusive.kz рассказывает о своём курсе, который возвращает чтению смысл: учит видеть текст не как «правильный ответ», а как инструмент понимания себя.

Жить через страдание

Карлыгаш Еженова: Вы смотрите на литературу не как на школьный предмет, а как на пространство, где переплетаются текст, ментальность и идеология и где формируется наше отношение к себе, к Богу, к миру. Особенно сильной показалась мысль, что в русской литературе успех почти всегда проходит через трагедию – внутреннюю или внешнюю. Это не модель развития через работу над собой и рост конкурентоспособности, а скорее логика «преступления и наказания», где движение вперёд связано со страданием. Как вы думаете, может ли эта культурная оптика быть одной из причин особенностей постсоветского сознания и  как литература сегодня влияет на наше посттравматическое восприятие реальности?

Елена Воронова: Хороший вопрос. Начнём с того, что такое текст. Текст – это очень тесная связь с мозгом. «В начале было Слово, и Слово было Бог» – это не мой постулат, но сама формула многое объясняет. Текст – это прежде всего воображение. А воображение и фантазия – два свойства человеческого мышления, которые позволяют как будто перенестись из мира, где сложно, в мир, где светло, радужно, где кто-то в похожей ситуации находит решение.

Таким образом у человека появляется способ выхода в другую реальность. Кто-то уходит туда с помощью наркотиков, алкоголя, зависимостей, шоппинга. Но если через зоны Вернике и Брока, через реальные структуры мозга, у человека есть доступ к такому параллельному пространству, то люди, которые дружат со словом, получают возможность «убегать» иначе – через текст.

Второй момент – русская литература предлагает довольно простой способ воспринимать жизнь как страдание. И мы находим в ней подтверждение: да, жизнь – это страдание. Начиная с «Преступления и наказания», закрепляется мысль, что настоящий успех невозможен без боли просто потому что других моделей почти не предлагается. Хотя примеры есть: «Капитанская дочка» – история Петра Гринёва и Маши Мироновой, Обломов с его тихим счастьем, рассказ Чехова «Ионыч». Но в целом доминирует трагическая оптика.

Во многом это связано с историей самой русской литературы – это история борьбы за мнение и влияние в условиях жёсткой цензуры и самодержавия, где царь воспринимался как помазанник Бога. Высказываться приходилось осторожно и через драму.

Кроме того, если западноевропейская литература развивалась постепенно – от античности к Новому времени, – то русская прошла этот путь за одно столетие, минуя античную традицию свободы. Она началась с жития святых, а затем вынужденно конструировала свой героический эпос через реконструкцию русских былин.

И возвращаясь к главному: русские писатели – это прежде всего личная борьба за право говорить то, что они видят и думают. О свободе, о теле, о выборе, о власти. Вспомним Достоевского – его теории рушатся в тот момент, когда Раскольников пытается воплотить их в жизнь.

Но открыто говорить обо всём этом было невозможно. Поэтому выбор писателя часто становился выбором страдания: ссылки – как у Пушкина и Лермонтова, смертный приговор и каторга – как у Достоевского. История русской литературы – это во многом история выживания через страдание.

Карлыгаш Еженова: Вы точно сказали о сакрализации страдания – в нашей культурной традиции оно почти возводится в добродетель. Это видно и в литературе, и в сказках: герой должен пройти через боль, чтобы стать «достойным», а успех часто приходит либо через страдание, либо по волшебству без системной работы и личной ответственности. Это сильно отличается, например, от протестантской этики с её принципом: работай и получишь результат. Если с русской традицией всё более-менее понятно, то почему казахское общество так органично восприняло эту модель? Почему установка на страдание так легко у нас укоренилась?

Елена Воронова: Дело не в том, что казахам «свойственно» страдать. Важно помнить о другом факторе – крепостном праве в России, которое формировалось и существовало столетиями. Это позволяет говорить о трансгенерационной травме – теории, о которой спорят, но которая объясняет многое. Достаточно двух поколений, погружённых в атмосферу страха и несвободы, чтобы страдание начало восприниматься как норма. А выход из этого состояния занимает ещё несколько поколений.

Казахское общество в период нахождения в ментальном поле Российской империи, а затем СССР оказалось включено в общее образовательное пространство. А образование – это инструмент формирования ментальности. Прусская классно-урочная система, позже заимствованная Россией и внедрённая в советской школе, строилась так, чтобы через каждую дисциплину формировать определённый тип гражданина.

Эта система оказалась эффективной и распространилась по миру. Мы до сих пор во многом живём внутри неё. Поэтому, чтобы русская литература была воспринята как данность, достаточно было двух поколений казахов, обученных в этой системе.

Карлыгаш Еженова: В школьной программе по-прежнему много русской литературы и для меня это загадка. Вы, насколько я понимаю, в этом смысле бунтарь: не просто следуете программе, а расширяете её, вводите казахскую литературу и даже создали собственный курс. В чём его особенность? Почему вас поддерживают и родители, и школа? Как вам удаётся по-другому достучаться до детей?

Елена Воронова: Да, возможно, я бунтарь. Я просто не умею жить и работать в жёстких системах.

Также не могу работать в школе, если от меня требуют лишней бюрократии или безусловного следования программам, с которыми я не согласна. Например, мне не нравится новая воспитательная программа, поэтому я не беру на себя классное руководство. Почему не нравится? Её спустили сверху, не спросив учителей, как, по их мнению, нужно воспитывать детей. Если бы спросили меня, я бы ответила так: нужна программа, которая действительно дисциплинирует, учит личным границам, учитывает возрастные особенности и помогает педагогу справляться с поведенческими сложностями.

И такая программа есть – методика Доктора Маршалла «Дисциплина без стресса и драм». Это чётко разработанная система, помогающая выстраивать поведение и детей, и учителя так, чтобы ребёнку было комфортно учиться, а педагогу – преподавать. К сожалению, у нас об этой программе знает буквально полтора человека.

Я внедрила эту методику во всех своих классах и у меня идеальная дисциплина. Даже там, где учатся дети с ограниченными возможностями здоровья, в том числе с расстройствами аутистического спектра и поведенческими трудностями.

Когда что-то спускают сверху, учителя вынуждены переступать через себя, а дети – искать способы формально соответствовать требованиям.

Свобода опасна?

Карлыгаш Еженова: Вы сейчас находитесь в борьбе с непростой болезнью, но вместо того чтобы сосредоточиться только на восстановлении, продолжаете работать, вести уроки, писать, искать новые решения и специалистов. Это ваш способ сопротивления – управлять ситуацией через знание, анализ, действие? И что даёт вам эту внутреннюю силу – не уходить в страх, а продолжать принимать решения?

Елена Воронова: Я не умею умирать. И, если честно, не умею болеть. Возможно, поэтому и не распознала болезнь раньше. Я пытаюсь найти в себе здоровый страх смерти, но не нахожу. Я не верю в загробную жизнь. Понимаю лишь одно: я могу просто прекратиться. А как именно – неизвестно.

Зато у меня сильная «менеджерская» часть. Помимо школы я работала в разных сферах, и я по складу – риск-менеджер. Умею смотреть в риски, анализировать их. Поэтому изучаю болезнь. И чем больше понимаю, какие угрозы она несёт, тем больше нахожу решений.

…Я, наверное, учитель только одной школы. Ну и пусть. Тогда что я могу сделать, чтобы остаться в профессии по-настоящему? Создать собственный курс. Почему казахская литература? Потому что мы глубоко изучаем русскую литературу, растём в её контекстах. Но мы уже более тридцати лет живём в независимом государстве. Значит, наш горизонт – это не только «братское» государство, а весь мир.

Этот мир огромный и интересный. Наши дети будут в нём жить, учиться, работать. И если я учитель литературы, то могу открывать им мир именно через произведения.

Курс истории казахской литературы для меня – способ понять, как формировалась ментальность нашей страны в мировом контексте. Что мы можем вынести в мир? Наш эпос. Наших современных авторов, которые сопротивлялись системе. Современную казахскую литературу – сильную, живую. Почему этого почти нет в школьной программе – для меня до сих пор вопрос. И, к сожалению, это не только наша проблема.

Зачем я это делаю? Чтобы встроить казахскую литературу в живой контекст. Например, проходя былины, я рассказываю о кыргызском эпосе «Манас», об «Алпамысе», о «Кобланды-батыре». Эти тексты формировались в общем тюркском пространстве.

Я не пропагандирую пантюркизм и не говорю, что «Великая степь – лучше всех». Речь о другом: наша страна росла в определённой культурной системе. У нас есть собственные эпосы, давайте их сравним. Тот же «Манас» вошёл в Книгу рекордов Гиннесса как один из самых объёмных эпосов, передававшихся устно. И когда дети узнают об этом, у них возникает живой интерес и чувство сопричастности к большой истории.

Карлыгаш Еженова: Что за методика у вас, что дети ваши такие дисциплинированные, ведь дисциплина в школах сейчас – это просто катастрофа, её практически нет. Как вы добиваетесь того, что даже самые сложные ученики сидят спокойно? Можно ли этот опыт масштабировать?  И нужно ли нам столько свободомыслящих людей?

Елена Воронова: Зачем им быть свободными? Это же опасно. Свобода сразу толкает – либо что-то менять, либо уходить. Я обычно начинаю со второго. Любая система стремится к гомеостазу – система тела, семьи, работы. Любое изменение требует смелости и ресурсов. Если ты не можешь изменить правила, как говорил Виктор Франкл, «с администрацией концлагеря не спорят», тогда важно понять, как из этой системы выйти. Мир гораздо больше любой системы. И уже снаружи можно решить: есть ли смысл возвращаться и что-то менять или нет.

С учениками всё так же: им со мной и интересно, и сложно. Психология говорит, что главное, что мы даём детям, – способность проходить кризисы, в том числе кризисы мышления. Без них роста не будет. А детский мозг пластичен – если не давать сложных задач, мы просто упускаем время.

Поэтому я люблю давать сложное. Смотрю, у кого какая переносимость: кому-то её нужно наращивать, а кому-то – выстраивать индивидуальную траекторию. Я сама выбираю только то, что люблю, – и усложняю им жизнь из любви. Но при этом даю опоры.

Я состою в сообществе «Проактивные педагоги», где мы делимся рабочими материалами и программами. Для уроков литературы я покупаю готовые рабочие листы – те, что уже сделаны гениально и на создание которых я не хочу тратить время. Я не стесняюсь этого и не вижу смысла придумывать своё, если есть качественный продукт. При этом по истории казахской литературы я пишу собственную рабочую тетрадь, потому что такого курса просто нет. Создавая её, я опираюсь на лучшие образцы – изучаю, как они сделаны, и по этой логике выстраиваю свою систему.

У детей всегда есть рабочая тетрадь по произведению. Кроме того, мы используем техники ТРИЗ – визуализируем тексты, «собираем» их из пластилина, LEGO, бумаги и других материалов, чтобы глубже понять структуру произведения.

Травма не делает нас сильнее

Карлыгаш Еженова: Вернёмся к теме страдания. Существует популярная гипотеза: в большую политику и крупный бизнес чаще идут не счастливые, а травмированные люди – те, кто компенсирует внутреннюю неудовлетворённость властью, влиянием, достижениями. Как вы относитесь к этой точке зрения? И означает ли это, что детей не нужно беречь от страданий?

Елена Воронова: Я бы опиралась на статистику, потому что мы говорим о психологии травмы – а это наука. Исследования, в том числе в рамках эмоционально-фокусированной терапии и теории привязанности, показывают: в мире гораздо больше здоровых семей, чем принято считать. Примерно половина людей выросли в благополучной среде, вторая половина – с травматическим опытом.

Распространённая мысль «нас били – и поэтому мы стали сильными» – глубочайшее заблуждение. Если бы человека не били, его ресурс устойчивости был бы больше. Травма не делает сильнее – она лишь показывает, хватило ли внутреннего запаса, чтобы её преодолеть.

Часть людей с достаточным внутренним ресурсом действительно достигают власти или успеха в бизнесе и при этом сохраняют порядочность, благодарность миру, способность оставаться людьми.

Но есть и те, у кого ресурс был меньше. Тогда травматический опыт сужает личность, и человек начинает действовать уже из дефицита – перерабатывая боль через власть, контроль или достижения. Поэтому страдание само по себе не является ни гарантией силы, ни обязательным условием успеха. Всё решает объём внутреннего ресурса и то, как он был сформирован.

Если вы сочтёте возможным поддерживать Елену Воронову в её борьбе со смертельной болезнью, то можете перечислить средства по этим реквизитам:

Карта KASPI BANK
4400 4303 5267 8475
Привязана к телефону +77783415329
Счет KZ35722C000033354820

ДЛЯ РФ – Карта Т-банка
4377 7237 8370 4574.
Привязана к номеру +79881450488