Банки на линии санкционного фронта: чем рискует Казахстан

Казахстанские банки не просто исполняют санкционные требования – они их «переисполняют», считает финансист Расул Рысмамбетов. Причина проста: одна сомнительная транзакция может поставить под угрозу корреспондентские счета, а вместе с ними – возможность работать с долларами и евро. Как санкции против России перестраивают финансовую систему Центральной Азии и почему банки предпочитают перестраховаться?

– Расул, наш финансовый сектор уже испытывает трудности из-за санкций против России?

– Мы начали испытывать их практически сразу после начала войны в 2022 году. Сначала начал резко двигаться курс, затем последовало отключение ряда российских банков от SWIFT. И наши банки, даже не дожидаясь каких-то отдельных решений регулятора, сами начали минимизировать валютные и санкционные риски, ужесточать комплаенс. И это продолжается постоянно.

– Насколько серьезны эти риски для нашей экономики?

– Очень серьезны. Банки – это кровеносная система любой экономики. Если вы не можете провести платеж за товар, дальше возникает проблема уже не только у банка, но и у торговли. Казахстан особенно чувствителен к этому, потому что значительная часть расчетов у нас безналичная. Поэтому любые ограничения в платежной системе быстро отражаются на экономике.

Мы видели, как эти процессы затрагивали и соседние страны. Кыргызстан сталкивался с санкционными проблемами отдельных банков. Узбекистан еще в 2022–2023 годах пытался достаточно аккуратно балансировать, но в итоге тоже усилил комплаенс в отношении российских юридических лиц.

При этом важно понимать: нет такого принципа, что любой российский клиент автоматически поражен в правах. Есть конкретные санкционные списки. Банки их проверяют и уже после этого определяют, есть проблема или нет.

– Почему именно банки становятся одной из первых целей санкционного давления?

– Потому что банки – один из фундаментов международных сделок. Финансовый сектор всегда был одним из главных двигателей глобализации. Любая торговая операция в итоге предполагает платеж. Вы можете поставить товар хоть на другой конец мира, но потом вам нужно каким-то образом получить за него деньги. Поэтому, когда вводятся санкции, банки оказываются на передовой. Они первыми начинают чувствовать ограничения и первыми вынуждены перестраивать работу.

– Вы уже упомянули ужесточение комплаенса. Не стали ли банки чрезмерно осторожными и не отказывают ли они иногда в совершенно законных операциях только из-за связи клиента с Россией?

– Такая избыточная осторожность действительно существует. Об этом даже говорил Национальный банк. Но надо понимать логику банка. Если он проведет операцию с санкционной структурой, последствия могут затронуть не только этого клиента. Пострадать могут и другие клиенты банка – например, компании, которые работают с Китаем, США или Евросоюзом. Поэтому банк думает не об одной конкретной сделке, а обо всей своей системе.

Когда выходит новый санкционный пакет, там появляются компании, физические лица, определенные виды товаров. Банк должен быстро внести все это в систему контроля и сверять транзакции с новыми ограничениями.

Если появляется зона повышенного риска, комплаенс останавливает сделку и начинает задавать вопросы: что это за товар, кому он предназначен, кто конечный получатель, почему используется такая схема оплаты.

– То есть банк может запросить практически всю цепочку сделки?

– Конечно. Особенно если расчет идет через посредников или третьи страны и банк не видит конечного получателя.

Клиент может сказать: «Какая вам разница, куда дальше пойдут деньги? Главное, я вам дал поручение». Но для банка это как раз принципиально. Он должен понимать, не является ли частью цепочки, через которую пытаются провести санкционную операцию. Именно поэтому у крупных банков существуют большие комплаенс-службы. Для казахстанской банковской системы это вообще один из ключевых элементов безопасности.

– Какие операции сейчас вызывают наибольшее внимание?

– Прежде всего операции, связанные с санкционными компаниями, лицами или товарами. Отдельный риск – платежи, где непонятен конечный бенефициар, расчеты через несколько посредников, операции с товарами двойного назначения. Особое внимание может привлекать и сама валюта или направление платежа.

Допустим, вы говорите банку, что переводите крупную сумму через третью страну, но дальше деньги должны уйти компании, которая находится под санкциями. В таком случае банк просто не пропустит операцию. И здесь банки действительно иногда слишком осторожничают. Но я, честно говоря, понимаю почему. В таких вопросах лучше перестраховаться.

– А операции с криптовалютой?

– Для банков это тоже повышенный риск. Само понятие криптовалюты исторически связано с анонимностью. А для классического финансового сектора непрозрачность происхождения и движения денег всегда проблема.

Кроме того, санкции уже распространяются и на криптоплатформы. Если регуляторы видят, что через какую-то площадку обходят ограничения, она тоже может попасть под санкции. Поэтому крипта не является каким-то универсальным выходом из ситуации.

– Насколько казахстанские банки сегодня зависят от решений иностранных банков-корреспондентов? Может ли банк в Казахстане фактически потерять возможность проводить определенные операции из-за решения зарубежного партнера?

– Еще как. Когда казахстанский банк проводит платежи в долларах или евро, он использует зарубежные банки-корреспонденты. Именно через них проходит связь с глобальной финансовой системой.

Получается несколько уровней контроля. Сначала платеж проверяет наш банк. Затем – банк-корреспондент в США или Европе. И только дальше уже могут подключаться непосредственно санкционные органы. Поэтому наши банки очень осторожны.

– То есть казахстанские банки фактически исполняют все западные санкционные требования?

– Я бы сказал иначе: они их переисполняют. Нашим банкам проще не сделать сомнительную операцию, чем сделать.

Та же логика работает и у соседей. Кыргызстан после проблем отдельных банков начал серьезнее относиться к таким рискам. Узбекистан тоже стал значительно осторожнее. Для узбеков сейчас это особенно важно, потому что у них идет процесс приватизации государственных банков. Никто не хочет, чтобы потенциальный инвестор увидел в истории банка санкционные нарушения.

– Не приведет ли такой жесткий контроль к обратному эффекту? Расчеты могут уходить в наличные, криптоактивы или неформальные платежные системы?

– Такой риск есть. Когда началась война, я говорил о явлении, которое для себя называл «распределенной Россией». Российская экономика достаточно быстро начала выстраивать альтернативные маршруты расчетов – через Дубай, Гонконг, Сингапур, другие юрисдикции.

Юридически эти структуры могут быть не связаны с Россией напрямую, но фактически обслуживать российские сделки. Это не новая технология. Подобные схемы существовали и раньше – вспомните тот же Иран, который десятилетиями живет под санкциями. Финансовая система всегда ищет обходные маршруты.

– Но пространство для таких маршрутов сейчас сужается?

– Да. Китай все менее доброжелательно смотрит на попытки использовать его финансовую систему для обхода санкций. Гонконг тоже стал гораздо внимательнее. То же самое происходит на Ближнем Востоке.

Поэтому, если война и санкции продолжатся еще несколько лет, начнется еще более активный поиск альтернативных способов расчета. Это могут быть какие-то инструменты, связанные с золотом, валютные корзины, цифровые активы. Какая именно модель в итоге появится, сейчас трудно сказать. Но потребность в альтернативе будет расти.

– Можно ли говорить, что это угрожает доллару?

– Нет, я бы так не говорил. За долларом стоят не только Соединенные Штаты. За долларом стоит глобальное согласие использовать его в международной торговле. Но параллельно действительно могут появляться альтернативные механизмы.

– А российская финансовая система, по вашему мнению, способна выдерживать санкции еще три-пять лет?

– Конечно. Она будет слабее, будут проблемы, но внутри России платежи продолжат идти через внутреннюю финансовую инфраструктуру. Даже полностью изолированная банковская система может существовать внутри страны. Мы это видели на примере Ирана.

Другой вопрос – насколько эффективно такая экономика сможет взаимодействовать с внешним миром.Но финансисты в любом случае будут искать решения.

И причем искать их будут не только российские компании. Есть европейские и американские игроки, которые тоже заинтересованы в том, чтобы сохранить экономическое присутствие на российском рынке или иметь возможность вернуть туда бизнес, если политическая ситуация изменится.

– То есть санкции создают довольно парадоксальную ситуацию?

– Конечно. С одной стороны, компании публично уходят из России или ограничивают там деятельность. С другой стороны, многие стараются сохранить инфраструктуру и возможность вернуться.

Некоторые международные компании перемещали сотрудников из Москвы, например, в Алматы, но продолжали работать с российским рынком уже оттуда. Для Казахстана это тоже создает определенные последствия. Когда через Казахстан начинает проходить значительно больший объем импорта, чем нужен нашему собственному рынку, это влияет и на валютный спрос, и на курс.

– И чем дольше продолжается война, тем выше риск формирования параллельной финансовой системы?

– Да. Если нормальные платежные маршруты будут закрываться дальше, люди будут искать другие. Есть огромное количество компаний, в том числе казахстанских и европейских, которые продолжают работать на российском рынке или имеют там активы. Им нужно каким-то образом двигать деньги.

Иногда возможны специальные разрешения санкционных органов. Компании приходят, объясняют ситуацию и получают исключение для конкретных операций. Но это единичные случаи. Если конфликт растянется на годы, неизбежно будет развиваться альтернативная архитектура расчетов. И вот это уже долгосрочный риск для существующей глобальной финансовой системы.

– Эти процессы помогают России продолжать войну?

– Здесь нельзя все складывать в одну корзину. Если речь идет о поставках оружия, комплектующих, микрочипов или товаров военного назначения – да, такие операции могут напрямую поддерживать военную машину. Но есть совершенно другие деньги.

Например, казахстанец когда-то купил квартиру или бизнес в России, теперь продает этот актив и хочет вернуть свои собственные деньги домой. Он никак не связан с войной, но сталкивается с теми же ограничениями. Поэтому финансовые потоки бывают очень разными.

Нельзя сказать, что любой вывод или перевод денег из России автоматически способствует продолжению войны.

– А Центральная Азия участвует в этом «бизнесе войны»?

– Если говорить на уровне государств, то Казахстан старается максимально не участвовать.

У нас прописаны процедуры, чтобы не помогать обходить санкции. Казахстан взаимодействует с иностранными регуляторами. Если приходит информация, что какие-то компании закупают товары двойного назначения или проводят подозрительные операции, государственные органы достаточно быстро реагируют. Но на частном уровне, конечно, могут быть отдельные люди и компании, которые пытаются что-то сделать.

– То есть Казахстан в финансовом плане старается не подставляться?

– Максимально. Для казахстанских банков крайне важно сохранить возможность работать с глобальной финансовой системой, иметь корреспондентские счета, проводить долларовые и европейские платежи.

Есть и еще один фактор: значительная часть акционеров крупных банков имеет активы или живет за пределами Казахстана. Им совершенно не нужно лично попадать под ограничения. Поэтому заинтересованность в соблюдении санкционного режима существует на разных уровнях.