Готов ли Казахстан адекватно отреагировать на конфликт в Ближнем Востоке?

Формальное «обезглавливание» Ирана не означает автоматического краха системы – к такому выводу в беседе с Exclusive.kz пришли эксперты. По оценке Куата Домбая, директора Центра изучения стран Центральной Азии С5 и Эльданиза Гусейнова, сооснователя политического форсайт-агентства Nightingale Intelligence, иранская политическая модель значительно устойчивее, чем это может показаться извне, а внешнее давление зачастую лишь усиливает внутреннюю консолидацию.

При этом, по мнению спикеров, ставки в конфликте выходят далеко за рамки противостояния Тегерана и Израиля: на кону – ядерная программа, интересы Китая, стабильность Южной и Центральной Азии и будущее транспортных коридоров, включая стратегически важное для Казахстана направление «Север – Юг».

Обезглавить – не значит победить

Карлыгаш Еженова: Формально Иран выглядит сейчас обезглавленным, однако многие полагают, что это не приведёт к серьёзным изменениям. Как вы считаете, изменится ли что-то принципиально, каков ваш прогноз?

Куат Домбай: «Обезглавив» Иран, действительно, мало чего можно добиться. Политическая система там довольно уникальна: при внешнем, казалось бы, восточном автократизме и жёсткости в ней сохраняется заметный демократический элемент.

Выборность там тоже существует, поэтому гибель одного духовного лидера после выборов не станет переломной. Его место займёт другой, который, вероятно, продолжит ту же линию – если не более жёсткую – в условиях войны, в которой находится страна.

Именно в этом и уникальность выборности: в отличие от авторитарных систем, где устранение первого лица способно обрушить конструкцию, в Иране смена лидера не означает автоматической смены курса. Поэтому не стоит ожидать резкого переворота из-за ухода одного человека, как это бывало в других странах. То есть режим в Иране отличается коренным образом.

Эльданиз Гусейнов: Сравнивать Иран с Ливией или Ираком некорректно. Это не искусственно созданное государство с внешне нарисованными границами, а страна с глубокой цивилизационной основой. В системах, построенных вокруг одного лидера, его устранение часто ведёт к распаду.

В Иране же выстроена институциональная модель с понятной логикой передачи власти и культурным фундаментом, объединяющим общество.

Есть и фактор внешнего врага. В протестах не звучат лозунги о сближении с США или Израилем. Как и после 1979 года, когда война с Ираком способствовала консолидации, внешнее давление сегодня скорее сплачивает, чем раскалывает.

Оппозиция разрознена, внутри страны нет сильных лидеров. На фоне ударов по гражданской инфраструктуре общество испытывает тревогу, но не демонстрирует готовности к массовому восстанию.

Поэтому устранение даже нескольких фигур при наличии устойчивой системы и сильного силового блока вряд ли приведёт к обрушению режима – скорее, система будет стремиться к стабилизации. При этом попытки переговоров уже предпринимаются, хотя Иран их пока отвергает.

Карлыгаш Еженова: «Маленькой победоносной операции» не получилось – блицкриг сорвался. Теперь обсуждаются другие сценарии: попытка раскачать ситуацию внутри Ирана и спровоцировать протесты либо сыграть на факторе национальных меньшинств. Как вы оцениваете риски, если эскалация продолжится?

Куат Домбай: Нужно исходить из заявленных целей. Программа минимум – добиться отказа Ирана от ядерного оружия, и это, вероятно, станет основой возможных переговоров. Программа максимум – смена режима. Однако политическая система Ирана достаточно устойчива, и рассчитывать на её обрушение под внешним давлением я бы не стал.

Для Тегерана ядерный статус – это прежде всего гарантия безопасности. Чем сильнее давление, тем логичнее для него стремление к такому сдерживающему инструменту. Израиль воспринимает это как экзистенциальную угрозу, хотя сам обладает значительным потенциалом сдерживания.

Ключевой вопрос – сможет ли Иран получить реальные гарантии безопасности в обмен на отказ от ядерных амбиций. Пока это неочевидно.

Дополнительно играет роль экономический фактор: возможная блокировка Ормузского пролива затронет интересы крупных игроков, что усилит давление в пользу деэскалации. Поэтому вероятность переговоров остаётся высокой, а позиции Ирана не столь односторонни, как может показаться.

Эльданиз Гусейнов: Я бы не исключал ни один сценарий. Дестабилизация возможна, если появятся организованные оппозиционные силы и власть не сможет им противостоять. Но сегодня мы видим, что даже после серьёзных ударов система в Иране сохраняет управляемость и способна отвечать. Без наземной операции или масштабного внутреннего восстания смена режима маловероятна.

Главный вопрос – какие гарантии безопасности можно предложить Тегерану. Если режим сохранится, но военные возможности будут ослаблены, Иран будет искать новые коалиции – с Турцией, Россией, Китаем. В современном мире наличие серьёзного военного потенциала остаётся ключевым фактором сдерживания.

«Этническая карта» теоретически может быть задействована, но её успех зависит от способности создать внутри страны устойчивые центры сопротивления, что пока неочевидно.

Важно и географическое положение Ирана – это узловая точка Евразии. Его дестабилизация затронет широкий круг государств и инфраструктурных проектов. Краткосрочно жёсткая линия может дать эффект, но в долгосрочной перспективе масштабная нестабильность способна ослабить позиции как США, так и Израиля.

Куат Домбай: Есть ещё один важный фактор международной обстановки – Китай. Мы уже не живём в эпоху, когда США остаются единственной мировой доминантой. Интересы Китая в регионе, особенно в Иране, крайне значительны.

Китай – крупнейший торговый партнёр Ирана и один из ключевых потребителей ближневосточной нефти. Через Ормузский пролив проходит значительная часть поставок, включая иранскую и саудовскую нефть. Поэтому Пекин объективно заинтересован в стабильности и предсказуемости ситуации.

Если вспомнить недавние региональные конфликты, во многом именно китайские военные технологии и поставки усиливали позиции союзников Пекина. После прошлого раунда противостояния с Израилем Иран подписал с Китаем соглашения о военно-техническом сотрудничестве, в том числе о поставках современных истребителей. Это долгосрочные контракты, и их реализация способна существенно повысить обороноспособность Ирана.

Даже если текущая фаза конфликта завершится, Китай, скорее всего, продолжит укреплять своё присутствие в регионе через экономику и военное сотрудничество. И в этом смысле у стратегии давления со стороны Израиля и США есть временной предел: Иран может выйти из кризиса более укреплённым за счёт внешней поддержки.

Таким образом, роль Китая будет только возрастать как крупнейшего торгового партнёра и всё более значимого геополитического игрока в регионе.

Нефтяной плюс и транзитный минус

Карлыгаш Еженова: Вернёмся к нашему региону. Многие радуются возможному перекрытию Ормузского пролива, мол, нефть подорожает, и Казахстан с Россией выиграют. Да, краткосрочный рост цен возможен, но вряд ли он будет долгим. При этом эскалация бьёт по нашим транспортно-логистическим планам, особенно по коридору «Север – Юг». Что в такой ситуации делать Казахстану?

Эльданиз Гусейнов: Появилась информация об очередном ударе по инфраструктуре КТК. Краткосрочно рост цен на нефть может дать кому-то выгоду, но в долгосрочной перспективе регион скорее проигрывает.

Ситуацию нужно рассматривать шире – через связку Иран – Афганистан – Центральная Азия. Иран остаётся ключевым торговым партнёром Афганистана, поставляет топливо и электроэнергию. Его ослабление неизбежно ударит и по Афганистану, а значит, и по нашим торговым интересам.

Есть и фактор границ: нестабильность в Иране или Афганистане может повлиять на Туркменистан и косвенно – на Казахстан, включая Мангистаускую область, с риском миграционного давления.

Южные транспортные проекты пока не имели критических объёмов, существуют и альтернативные маршруты. Однако эскалация осложняет стратегию диверсификации. Пока прямые потери для Казахстана ограничены – речь скорее о рисках и упущенных возможностях в будущем.

Куат Домбай: Я, возможно, отнесу себя к небольшой группе тех, кто видит и позитивные моменты. Краткосрочно рост цен на нефть может компенсировать часть потерь, в том числе связанных с КТК. Для нефтяной страны это объективный плюс – при условии, что экспортная инфраструктура продолжит работать.

Перекрытие Ормузского пролива усиливает значение Центральной Азии для Китая как альтернативного и более безопасного источника энергоресурсов. Наши поставки труднее заблокировать внешним игрокам, а значит, возрастает ценность восточного маршрута и необходимость дальнейшей диверсификации, чтобы не зависеть только от российских направлений.

С Ираном торговля пока невелика, но важен стратегический потенциал. В случае снятия санкций регион получил бы серьёзные возможности для развития коридора «Север – Юг», своп-операций и выхода к южным портам.

В то же время негативный сценарий – дестабилизация Ирана на фоне напряжённости в Афганистане и Пакистане – может фактически закрыть южное направление. Это поставит под удар инфраструктурные и энергетические проекты и усложнит долгосрочную геоэкономическую диверсификацию Центральной Азии.

Эльданиз Гусейнов: Нужно учитывать риск радикализации. Для части общества Израиль воспринимается как агрессор, и на этом фоне усиливается поляризация: одни поддерживают США, другие видят в Иране силу, способную противостоять западному влиянию.

Подобные настроения уже фиксируются в Европе и могут отражаться и в наших странах. В периоды религиозной чувствительности и на фоне сообщений о гибели духовных лидеров эмоции только усиливаются.

Этот фактор общественных настроений часто недооценивают, но он способен влиять на внутриполитическую ситуацию и усиливать раскол в нашем обществе.