Иран: от мирных митингов к уличной войне

Почему протесты в Иране перестали быть мирными, удержится ли режим аятолл, чем опасен сценарий внешнего вмешательства и каковы последствия иранского кризиса для всего региона и Казахстана – об этом Exclusive.kz беседует с Асылбеком Избаировым, директором Института геополитических исследований, профессором Египетского университета исламской культуры «Нур-Мубарак», д. и. н.

Региональные амбиции ценой собственного населения

– Каковы социально-экономические и внешнеполитические причины нынешних протестов в Иране?

– Текущие протесты в Иране – далеко не первые за последние годы. Первопричина их проста – социально-экономические проблемы в стране, вызванные ростом инфляции, нехваткой воды и продолжающимся падением уровня жизни населения.

Причинами этих проблем стали курс, выбранный руководителями страны, теократическим шиитским режимом Исламской республики. Они сделали ставку на превращение страны в региональную державу путем экспорта и поддержки шиитской идеологии, следствием чего стало глубокое вовлечение во внутренние дела Ирака, Сирии, Ливана, Йемена, Палестины, а также попытки инспирировать шиитские восстания в Саудовской Аравии, Бахрейне, Кувейте и других странах.

Религиозное руководство Ирана, сформированное на базе шиитской иерархической структуры аятолл (отсутствующей в суннитском Исламе), пыталось создать вокруг себя цепь прокси-государств, которые бы ориентировались во всем на Тегеран. По ряду исторических причин ареал этой экспансии практически совпадал с границами персидских империй Ахеменидов и Сасанидов, включая Ирак, Сирию, Ливан и Йемен.

В борьбе за эти территории Тегеран поддерживал либо силы местных лоялистов («Хезболла» в Ливане, «Хашд аш-Шааби» в Ираке, «Ансар Аллах» в Йемене, режим Башара Асада в Сирии), либо отправлял собственные вооруженные силы. На какой-то момент показалось, что иранцам даже удалось прорваться к Средиземному морю – в Ираке, Сирии и Ливане были сформированы лояльные военно-политические силы, которые практически контролировали принятие решений. Однако Тегеран переоценил свои силы, вступив в противостояние с другими игроками в регионе, в частности с Турцией и Саудовской Аравией.

– Как внешнеполитические амбиции Ирана отразились на внутреннем положении страны и уровне жизни населения?

– Реализация внешнеполитических амбиций Ирана привела к тому, что страна оказалась вовлечена в вооруженное противостояние с Израилем и США. Силы, противодействующие Ирану, оказались сильнее, и на многих участках его прокси-силы и экспедиционные корпуса проиграли свои битвы. Была потеряна Сирия, Израиль разгромил «Хезболлу» в Ливане, в тупик зашла гражданская война в Йемене, даже в самом близлежащем Ираке огромные вливания в прошиитские партии не привели к однозначно положительному для Тегерана результату. Зато все они «съели» миллиарды и миллиарды долларов, которые могли бы быть потрачены на нужды собственной экономики, проекты развития, улучшение инфраструктуры.

Также огромные средства были брошены на развитие ядерной энергетики. Причем эти амбиции Тегерана вызвали крайнюю обеспокоенность на Западе, который вначале требовал остановить все работы в этом направлении, но потом вроде как согласился на частичное снятие ограничений.

Ко всему прочему Иран также вовлекся в украинскую авантюру Кремля и поставлял ему большие объемы вооружений (главным образом, беспилотников «Шахед») в обмен на военные технологии, то есть опять же в убыток своей экономике. Как следствие всего этого курса в определенный момент Израиль и США нанесли жестокие удары по ядерным объектам в стране, в значительной степени похоронив мощности по обогащению урана.

В итоге иранское руководство осталось у разбитого корыта, наедине с последствиями провального внешнеполитического курса во внутренней политике. Миллиарды долларов были пущены на ветер, а страна как была, так и осталась под действием многочисленных санкций, окруженная в основном враждебными соседями.

– Против кого в большей степени направлены протесты – против политической власти или против духовенства как института?

– Прежде чем ответить на ваш вопрос, хочу напомнить, что, будучи теократическим государством, иранское духовенство является не просто общественным институтом, а ядром политической власти. Соответственно, любое недовольство властями выливается и в негатив в сторону духовенства. Вероятно, с этим связаны и многочисленные случаи атак на мечети как символы теократического режима.

На это накладывается и извечный конфликт города и деревни, в котором городской средний класс испытывает постоянный недостаток свободы и сильнее всего страдает от падения уровня жизни, а сельские жители, в значительной степени живущие натуральным хозяйством, становятся главной опорой режима, который в случае чего собирает сельских в рамках системы мобилизации народного ополчения «басидж» и бросает их на подавление городских восстаний.

Одним из дополнительных триггеров, вызывающих восстания в городах, является система ограниченной демократии. Она выражается в том, что президент и парламент в стране выбираются прямым народным голосованием, но конечное слово в любом вопросе – экономическом ли, политическом ли или военном – остается за религиозными кругами, такими, как, например, Совет стражей.

Кроме того, согласно конституции Ирана, главой государства является не избранный голосованием президент, а рахбар – духовный лидер, обладающий почти неограниченными полномочиями как глава судебной, законодательной и исполнительной властей, а также верховный главнокомандующий. Выборы религиозного лидера (раз в 8 лет) проводятся Советом экспертов, избираемых из числа обязательно шиитских религиозных деятелей (факихов в степени муджтахид, с правом толкования религиозных правил и основ шиитской религии).

В итоге такого положения в государстве запрос городского среднего класса на либерализацию был полностью заблокирован на всех уровнях выше всенародно избираемых должностей, что и вызвало перманентный конфликт между государством и городским населением, периодически превращающийся в подобные массовые восстания.

Еще не гражданская война, но уже и не обычный протест

– Устоит ли режим в Иране или, возможно, произойдет госпереворот? Если не произойдет, то чем всё это может закончиться?

– Довольно сложно ответить на такие вопросы, тем более что объем информации, поступающей из Ирана, крайне мал, так как в стране отключены коммуникации и интернет. Приходится использовать косвенные данные и признаки, чтобы делать хоть какие-то выводы и прогнозы.

Из крупных цифр, которые демонстрируют нам хрупкость режима, это – ускоренный рост городского населения, отражающий проблемы в сельском хозяйстве, вызванные нехваткой воды. На текущий день в городах проживает 74–77% населения страны, оставляя на долю сельской части лишь четверть от числа всех граждан Ирана.

Проблемы села – это не только экономические риски, это – вопрос политической стабильности режима, чьей важнейшей социальной базой является именно иранская деревня. Традиционалистская сельская община остается базой для консервативных шиитских ценностей, однако отрывающаяся от нее молодежь, перебирающаяся в города в поисках лучшей доли (а порой и просто любого уровня заработка), быстро радикализируется в рамках модели поведения городских люмпенов-маргиналов.

Полагаю, что именно они на сегодня являются главной движущей силой протестов, в отличие от всех предшествовавших восстаний в стране.

Об этом  говорит и нехарактерное поведение протестантов и их жестокость. В прошлые годы иранские власти сталкивались с более или менее привычными гражданскими протестами, ведомыми средним городским классом. Они в своей основе представляли собой классические мирные протесты, на которые днем открыто собирались преимущественно молодые горожане, которым, в целом, было что терять. Полиция разгоняла такие демонстрации резиновыми пулями и слезоточивым газом, затем арестовывала лидеров и активистов, которых пытками заставляли выдавать организаторов и механизмы сбора людей. Когда количество протестантов, затронутых репрессиями и силовыми акциями, доходило до каких-то чувствительных процентов, протесты постепенно сходили на нет.

Нынешние протесты же построены иначе. В этот раз вечерами, ночью выходят люди, принципиально закрывающие свои лица, которые не требуют от властей принятия каких-то решений. Они сами атакуют символы власти, религии, а также представителей государственных институтов. По этой причине среди погибших – десятки или сотни сотрудников силовых органов, прокуроры, служащие госструктур.

Конечно, есть и классические протестанты, выступающие днем, но именно «ночная фронда» представляет главную опасность для режима.

– Если у нее не хватит потенциала для свержения режима аятолл, она же может переродиться в вооруженное восстание по аналогии с ситуацией в 2011 году в Сирии?  

– Согласен. Если это произойдет, то со временем могут обостриться и сепаратистские тенденции, и объемы внешнего вмешательства по образцу того, что мы могли видеть в Сирии.

Вместе с тем предполагать риски государственного переворота пока не приходится. Для этого недовольство должно скопиться не просто на среднем уровне, но и в элитах. И не просто в элитах, а в группах, имеющих доступ к институтам насилия – армии, полиции и т. д.

Однако вдобавок к засилью в этих органах сторонников Хаменеи добавляется и то, что рахбар имеет, фактически, свою личную гвардию – до 200 тысяч солдат и офицеров Корпуса стражей Исламской революции (КСИР), которые отлично вооружены, имеют все рода войск, вплоть до ракетных и авиации, а также боевой опыт в Сирии и Ираке. Руководство КСИР, которое непосредственно подчиняется духовному лидеру, контролирует системы народного ополчения «басидж», главной силы по подавлению протестов. По приказу рахбара КСИР может ликвидировать или изолировать любого, кто выступит против него внутри страны. Если заговор не созреет прямо в верхушке КСИР, то иранское руководство остается неплохо защищенным от угрозы госпереворота.

Опасный прецедент для всех

– Иранские власти уже говорят о внешнем вмешательстве. Что имеется в виду?

– Речь идет прежде всего об Израиле и США. Не так давно они уже наносили удары по иранским военным и ядерным объектам. С их стороны мы также видим попытки «раскрутить» в качестве лидера протестов наследника последнего шаха Ирана – Резу Пехлеви.

Живущий в США Реза активно пропагандирует свое правительство вмешаться во внутренние дела Ирана и продвигает свою кандидатуру на пост лидера страны. Некоторые протестанты скандируют его имя, но, кажется, далеко не все они хотели бы смены режима республики на шахскую (королевскую) власть. Властные амбиции Резы нашли отражение в том, что он прошел формальную процедуру коронации.

– Как может отразиться на нашей стране смена режима в Иране?

– В целом все зависит от того, как именно произойдет и произойдет ли вообще смена режима в Тегеране. У нас нет нерешенных проблем с иранским государством, мы – соседи по Каспию. Если потенциальное новое правительство не захочет агрессивно «перерешать» вопрос раздела Каспия, то нас смена власти вообще не должна коснуться.

Уход режима аятолл станет большой потерей для России и Китая, для которых антизападный Иран – их важный союзник. Но для Казахстана я пока не вижу каких-то проблем просто от смены власти в Тегеране.

Другое дело, если она произойдет при активном вмешательстве внешних сил по образцу операции против венесуэльского президента, украденного американским спецназом. Тогда режим отказа от уважения суверенитета, международной законности и невмешательства во внутренние дела других стран окончательно пойдет крахом.

То есть крупные страны смогут делать все, чего захотят, а мелким и средним придется искать какие-то варианты самообороны. Торжество права силы над правом будет иметь самые печальные последствия для всех стран региона и мира.

Атаки на символы – не отказ от религии

– Говорит ли тот факт, что молодежь демонстрирует наиболее жесткое и радикальное отношение как к власти, так и к духовенству, сжигая здания военных администраций, силовых структур и даже мечети, о том, что в Иране сегодня происходит не только политический, но и религиозный перелом и не является ли этот процесс для системы более опасным, чем сами уличные протесты?

– Конечно, сегодняшние протесты приобрели уже иные, более опасные формы, чем раньше. Причины радикализации маргинальной молодежи, перетекающей в города, везде одинаковы – нищета, безработица, отсутствие перспектив и недостаточные усилия по социализации представителей групп риска. Покинувшие сельские общины молодые люди, не имея в городах внятной перспективы развития, быстро криминализуются, маргинализируются и радикализируются, фокусируя ненависть на государстве.

Вместе с тем мы не говорим о религиозном переломе. Выступление против теократического режима не происходит на фоне де-шиитизации иранцев, насколько мы можем судить. В целом невысокий уровень религиозности был и остается характерным для городской иранской культуры, а среди молодежи и вовсе царит культ подражания западным ценностям.

Из-за теократического характера власти в Иране политический протест неизбежно наталкивается на какие-то религиозные институции, но если мы, допустим, берем пример либеральных мулл, то видим, что критика режима не обязательно означает отказ от текущей формы шиитской идеологии «двенадесятников».

Единственное, что точно происходит, – это рост атеистических настроений в городской молодежной среде. Насколько широко он затрагивает широкие слои населения – большой вопрос.

– Некоторые эксперты допускают распад Ирана на несколько самостоятельных государств – Персию, Курдистан, Арабистан, Белуджистан и Южный Азербайджан. Насколько вероятен такой сценарий?

– Пока мы не видим сепаратистской составляющей в текущих протестах против властей в Иране. Вместе с тем в стране действительно проживает немало неперсидских и даже нешиитских общин, которые могут стать плодородной почвой для сепаратизма, но пока, повторяю, таких поползновений не видно.

При разрастании протестов или переводе конфликта в форму открытой гражданской войны риски сепаратизма, безусловно, могут только расти и расти. Дезинтеграция и распад Ирана, полагаю, могут запустить неконтролируемые хаотические процессы по всему региону, а также дать почву для новых войн.