Иранский кризис: что стоит на кону для Центральной Азии

Как протесты в Иране повлияют на страны Центральной Азии и Южного Кавказа? Что стоит за угрозами Трампа в адрес тех, кто ведет бизнес и Тегераном? Какова в этом контексте роль TRIPP? Какие уроки должны извлечь наши страны в свете событий в Венесуэле и Иране?
Об этом Exclusive.kz поговорил с Мурадом Мурадовым заместителем директора Бакинского аналитического центра имени Топчубашова (Азербайджан), Самвелом Меликсетяном, экспертом Центра исследований политики безопасности (Армения), Эльданизом Гусейновым, сооснователем политического форсайт-агенства «Nightingale Intelligence», Эмином Джаббаровым, Центр глобального и регионального управления (Казахстан).

Сдержанность и давление: что стоит за риторикой Трампа в отношении Ирана

Карлыгаш Еженова: Ситуация вокруг Ирана остаётся одним из ключевых факторов региональной нестабильности – с прямым влиянием на Центральную Азию и Южный Кавказ. На фоне заявлений Дональда Трампа о нежелании наносить удары по Тегерану и его призыва к «сдержанности» встаёт главный вопрос: что именно сегодня можно считать сдержанностью?

Самвел Меликсетян: В данном контексте сдержанность прежде всего означает отказ от репрессий против протестующих – от убийств и судебных процессов, которые ранее предполагали и казни. В период протестов Дональд Трамп заявлял, что в случае репрессий Соединённые Штаты вмешаются. Сейчас есть лишь приблизительное представление о масштабах произошедшего: по разным оценкам, число погибших составляет от трёх до двадцати тысяч человек. Это беспрецедентная ситуация, подобного не было даже во время Исламской революции.

За столь короткий период Иран понёс колоссальные потери среди гражданского населения. Происходящее выглядит как сложный исторический процесс, который, вероятно, будет повторяться. На этом фоне остаётся открытым вопрос, как дальше поведут себя Соединённые Штаты и с чем связана резкая смена их риторики.

Можно предположить, что жёсткие заявления Трампа были попыткой склонить Иран к переговорам. Сигналы о контактах поступали и со стороны Тегерана. В краткосрочной перспективе не исключено, что между США и Ираном идёт ограниченный переговорный процесс, однако во внутренней политике Ирана риск повторения подобных кризисов по-прежнему высок.

Мурад Мурадов: Я не думаю, что в нынешнем внутриполитическом контексте Ирана возможны серьёзные прорывы в отношениях с Соединёнными Штатами. Для верховного лидера страны Али Хаменеи это вопрос политического статуса, престижа и, в немалой степени, веры. За последние 15 лет, включая периоды администраций Барака Обамы и Джо Байдена, у Ирана уже были более сильные позиции для договорённостей, однако даже после 2022 года иранская сторона последовательно отвергала сигналы о диалоге из Вашингтона.

В текущей ситуации важны два фактора. Во-первых, союзники США на Ближнем Востоке – Турция, Саудовская Аравия и Оман – выступают против ударов по Ирану, опасаясь масштабной региональной войны. В случае эскалации Иран, вероятно, ответил бы не только ударами по американским базам, но и по нефтяной инфраструктуре в Персидском заливе, что имело бы серьёзные последствия для мировой экономики. Кроме того, даже Израиль, судя по всему, не был заинтересован в эскалации на фоне выявленных уязвимостей своей системы ПВО.

Во-вторых, нельзя исключать фактор преднамеренной непредсказуемости со стороны США. Подобная тактика уже применялась, в том числе в отношении Венесуэлы, и может использоваться как инструмент давления, чтобы Тегеран не был готов к возможным сценариям развития событий.

Эмин Джаббаров: Сейчас ситуация в Иране выглядит относительно стабильной. При этом важно понимать, что система, выстроенная после Исламской революции, изначально ориентирована на сохранение режима. В стране фактически существуют две армии – регулярная и Корпус стражей Исламской революции, в структуру которого входят все виды вооружённых сил, а также силы сопротивления «Басидж». Эти формирования, насчитывающие, по разным оценкам, до 20 миллионов человек, изначально создавались для противодействия возможным контрреволюционным сценариям. Несмотря на высокую социальную и финансовую нагрузку, эта система остаётся устойчивой.

Возможное военное вмешательство США в таких условиях выглядит маловероятным. Иран готовился к асимметричному противостоянию, а наземная операция потребовала бы огромных ресурсов. Кроме того, Дональд Трамп обещал своим избирателям не начинать крупную войну, поэтому высокобюджетный военный сценарий против Ирана выглядит крайне сомнительным. Точечные удары также вызывают вопросы, поскольку ключевые элементы системы, включая силы «Басидж», размещены на гражданских объектах.

Наконец, прямое военное столкновение или распад Ирана имели бы катастрофические последствия. Страна этнически и конфессионально крайне неоднородна, и Исламская революция во многом сдерживала внутренние противоречия. Свержение режима с большой вероятностью привело бы к войнам, сепаратизму и масштабному кровопролитию, что было бы опасно для всего региона – от Южного Кавказа до Центральной Азии и Ближнего Востока.

TRIPP и евразийский транзит: региональные риски и перспективы

Карлыгаш Еженова: Как в нынешней ситуации может повести себя Китай и каким образом китайский фактор в целом способен повлиять на дальнейшее развитие событий вокруг Ирана?

Эльданиз Гусейнов: На мой взгляд, Китай играет здесь одну из ключевых ролей. После утраты режима Башара Асада в Сирии Иран всё меньше воспринимается исключительно в ближневосточном контексте и всё больше – как часть евразийской конфигурации и условного союза России, Ирана и Китая, который зафиксирован и в американских стратегических документах.

Ключевая задача США в этой логике – ослабить эту связку. Если раньше у Вашингтона был один основной противник, то сегодня речь идёт о трёх разных игроках с разной логикой действий. Это усложняет стратегию США и заставляет их опираться на союзников, хотя именно здесь они сталкиваются с серьёзными трудностями – как в Европе, так и на Ближнем Востоке, где многие партнёры не поддерживают эскалацию вокруг Ирана.

Параллельно Китай активно выстраивает наземные транспортные маршруты, снижая зависимость от морских путей. Поэтому Центральная Азия, Южный Кавказ и Иран имеют для Пекина особое значение. США, в свою очередь, пытаются давить на Иран, чтобы снизить его зависимость от Китая. Эта зависимость стала не только экономической, но и валютной, что делает санкционное давление главным инструментом влияния.

Однако эффективность этого подхода остаётся под вопросом. Заявления о поддержке протестов не дали ожидаемого эффекта, и остаётся открытым вопрос, сохраняют ли США реальный рычаг влияния на Иран и его внутренние процессы.

Карлыгаш Еженова: Как последнее заявление Дональда Трампа о санкциях против стран, сотрудничающих с Ираном, может повлиять на транспортно-логистические проекты Тегерана в Центральной Азии и на Южном Кавказе, включая TRIPP, и ставит ли это под сомнение реализацию этих планов?

Самвел Меликсетян: На фоне протестов в Иране Армения и США согласовали рамочный текст проекта TRIPP – 44-километрового маршрута на юге Армении, который на отдельных участках проходит в непосредственной близости от иранской границы. В случае дальнейшей эскалации ирано-американских отношений это создаёт серьёзные риски как для самого проекта, так и для региональных коммуникаций в целом.

TRIPP при этом выходит за рамки Южного Кавказа. Он напрямую связан с развитием транскаспийского маршрута и Среднего коридора, соединяющего Центральную Азию с Кавказом, Турцией и Европой, а также с интересом США к транспортировке сырья и критических минералов, ресурсная база которых сосредоточена именно в Центральной Азии. Поэтому отношения между Ираном и США напрямую влияют на устойчивость этих маршрутов.

Важно также отделять внешнюю политику от внутренних процессов в Иране. Протесты имеют собственную логику и во многом связаны с экономическим кризисом и последствиями санкций. Сценарий нормализации отношений Ирана с Западом был бы позитивным для региона, но на данный момент выглядит маловероятным. Гораздо более реалистичным остаётся продолжение конфронтации, создающее дополнительные риски для Южного Кавказа и Центральной Азии.

Мурад Мурадов: Я согласен, что изоляция Ирана создаёт экономические сложности для региона, но с точки зрения Азербайджана ситуация выглядит иначе. Честно говоря, чем меньше влияния нынешнего Ирана в нашем регионе, тем лучше для нас. Основной задачей Баку в отношениях с Тегераном всегда была минимизация возможного ущерба и поддержание корректных, прагматичных отношений, несмотря на многочисленные кризисы последних лет – от региональных конфликтов до вопросов безопасности и влияния.

Определённое ослабление Ирана воспринимается в Баку как фактор дополнительной стабильности. При этом потенциальная война или резкое обострение вокруг Ирана для нас крайне нежелательны – это риски беженцев, экономических потерь и дестабилизации всего региона. Нормализация отношений между Ираном и Западом теоретически могла бы быть позитивной, однако нынешняя политика Тегерана во многом остаётся жёсткой и конфликтной по отношению к Южному Кавказу.

Эмин Джаббаров: Если говорить о связке «Иран – Центральная Азия», я могу судить об этом и по личному опыту. Я несколько лет прожил в Актау и хорошо помню, как в начале 2010-х Иран был активно представлен на местном рынке – сельхозпродукция, фрукты, овощи. Для Западного Казахстана это было важно, потому что регион сильно зависит от импорта продовольствия.

Постепенно из-за санкций и внешнего давления иранцы практически исчезли с рынка. Их нишу занял Азербайджан, который активно инвестировал в логистику и поставки. Для Азербайджана это стало возможностью, для Казахстана – сменой экономического партнёра.

При этом мой опыт общения с иранцами показывает, что за идеологической риторикой скрывается довольно прагматичное и рациональное общество. Я уверен, что при отсутствии санкций и при смягчении внешнеполитической риторики с Ираном можно было бы договариваться. Если бы Иран начал играть по международным правилам и встроился в глобальные экономические процессы, его возвращение на рынок Западного Казахстана было бы выгодно и для Мангистауского региона, и для страны в целом.

Казахстан умеет выстраивать такие договорённости – и по Каспию, и с Ираном, и с Южным Кавказом. Это был бы плюс для всего региона. Сценарий большой войны вокруг Ирана выглядит маловероятным, а вот сценарий нормализации и экономического открытия, хотя и сложный, принёс бы выгоду и Центральной Азии, и Южному Кавказу. Ключевая же проблема для Ирана – договориться с США. Если это произойдёт и Тегеран откажется от жёсткой конфронтационной риторики, выиграет весь регион.

Без образа врага: особенности казахстанской многовекторности

Карлыгаш Еженова: В этом контексте часто все чаще говорят о том, что модель многовекторности себя исчерпала. Есть ли у нее альтернатива и какие уроки мы должны извлечь из событий последнего месяца в Иране и Венесуэле?

Эльданиз Гусейнов: – Критика многовекторности заключается в том, что по сути она не является чем-то уникальным. До 2022 года почти все государства выстраивали отношения со всеми, и в этом смысле «многовекторность» – это скорее политический нарратив, который подаётся обществу как признак внешнеполитического успеха. Сам по себе этот подход не плох, если государство действительно способно обеспечивать внешнюю безопасность и эффективно защищать свои интересы.

Однако иранский кейс создаёт серьёзные вызовы для многовекторности стран Центральной Азии. Реальные торговые показатели с Ираном остаются крайне низкими – ниже, чем, например, торговля региона с Афганистаном. При этом мы годами говорили о выходе к южным морям, о торговле с Ближним Востоком, Индией, Восточной Африкой, но новые санкции и нестабильность вокруг Ирана фактически блокируют эти маршруты. В результате мы снова оказываемся зависимыми от транзита через Россию и Китай, то есть возвращаемся к той модели, от которой пытались уйти.

Это и есть главный риск для многовекторности. Если страны Центральной Азии не будут занимать активную позицию, отстаивать свои интересы, объяснять партнёрам, что иранский транзит для нас критически важен, и пытаться выступать посредниками в региональных кризисах, многовекторная политика так и останется постоянно уязвимой.

При этом у Казахстана есть реальный потенциал для такой роли. Его участие в нормализации армяно-азербайджанских отношений и в разблокировке региональных коммуникаций показывает, что активная дипломатия работает. Этот опыт можно и нужно использовать и в более широком контексте – в отношениях вокруг Ирана, Афганистана и транзитных проектов.

Сегодня же мы сталкиваемся с ситуацией, когда инфраструктура построена, но используется минимально, торговля идёт по неформальным схемам, банковские механизмы не работают в полную силу, а санкционное давление только усиливает серые зоны. Всё это ставит под вопрос практическую реализацию многовекторности и требует гораздо более активной и самостоятельной внешнеполитической позиции.

Самвел Меликсетян: Иран – одна из двух стран, с которыми у Армении сегодня открыта граница, и с 1990-х годов он играл для нас критически важную роль. Санкции серьёзно ограничивали эти отношения, но даже в таких условиях товарооборот превышает 700 млн долларов, а через Иран Армения поддерживает связи с Индией, странами Персидского залива и Ираком.

После 2022 года, на фоне закрытия традиционных маршрутов, вырос интерес к новым коммуникациям через Южный Кавказ и к прямым контактам со странами Центральной Азии. Открытие транзита через Азербайджан уже показало эффект: даже ограниченные поставки создали конкуренцию и изменили экономическую ситуацию для страны, долгое время находившейся в изоляции.

Развитие проектов вроде TRIPP усиливает связку Южного Кавказа и Центральной Азии, но любые эскалации вокруг Ирана создают для этих коммуникаций серьёзные риски. Поэтому сейчас особенно важно закрепить новый тренд – развитие прямых торговых и экономических связей между регионами. Для Армении это одно из наиболее перспективных направлений на ближайшее будущее.

Эмин Джаббаров: Многие государства выстраивают свою внешнюю политику через определённые нарративы и образ врага. Для кого-то это политический ислам и противостояние, для кого-то – страх пантюркизма и так далее. Такие подходы со временем осложняют отношения и внутри общества, и с соседями.

Казахстан в этом смысле находится в другой ситуации. Наша многовекторная политика строится на отсутствии образа врага, в том числе на уровне идентичности. Для нас Армения, Азербайджан, Иран, Россия и Китай – это не противники, а возможности. Советское прошлое не демонизируется, а исторические и культурные связи используются как ресурс для выстраивания отношений.

Для Казахстана принципиально важно, чтобы Иран был несанкционным и действовал в рамках международных правил. Даже при сохранении исламского режима и идеологии, если сняты санкции и работает бизнес, торговля через Каспий, Мангистаускую и Атыраускую области, Южный Кавказ не создаёт угрозы. Экономическое взаимодействие снимает идеологическое напряжение – когда люди торгуют и зависят друг от друга, конфликты теряют смысл.

Торговля действительно сближает. Экономическая взаимозависимость между Ираном, Южным Кавказом, Центральной Азией и другими соседями снижает риск войны. Поэтому, на мой взгляд, необходимо использовать дипломатические ресурсы, чтобы способствовать снятию санкций с Ирана и убедить его отказаться от жёсткой конфронтационной риторики и играть по международным правилам. В таком случае выиграют все – и Центральная Азия, и Южный Кавказ.