«Энергетическое проклятие» Африки – это политический выбор

Африка стоит перед одним из величайших энергетических богатств в мире. На континенте сосредоточено примерно 125 миллиардов баррелей подтвержденных запасов нефти и более 620 триллионов кубических футов природного газа, что предполагает наличие огромных дополнительных месторождений, которые еще предстоит открыть. В то же время около 600 миллионов африканцев не имеют электричества в своих домах, и эта цифра не снизилась даже после начала пандемии COVID-19. Судя по нынешним тенденциям, в 2030 году их число по-прежнему будет превышать полмиллиарда.

Проблема заключается не в геологии, а в политике. Каждый баррель нефти, отгруженный из африканского порта на европейский или китайский терминал, – это баррель, который не превращается в киловатты для африканского домохозяйства. Каждый долгосрочный контракт на поставку сжиженного природного газа (СПГ), подписанный с иностранной энергетической компанией, связывает газ, который мог бы обеспечивать электроэнергией африканскую больницу, школу или завод. Выбор между экспортом углеводородов и их использованием для электрификации континента имеет огромные последствия, но почти никогда не обсуждается открыто. Это должно измениться.

Аргументы в пользу экспорта энергоресурсов достаточно очевидны. Континент в значительной степени зависит от импорта продовольствия, лекарств, основного оборудования и промышленных товаров, которые он пока не производит в достаточных объемах. Для многих стран-производителей экспорт нефти и газа является единственным надежным источником иностранной валюты, без которой они не могут оплачивать этот импорт, обслуживать суверенный долг или сохранять достаточное финансовое пространство для функционирования.

Однако аргументы в пользу внутреннего использования не менее убедительны. Нигерия располагает достаточными запасами природного газа, чтобы обеспечить 100-процентную электрификацию на своей территории, а проекты по переработке газа в электроэнергию по всему континенту уже давно доказали свою техническую осуществимость. По оценкам Международного энергетического агентства, для обеспечения всеобщего доступа к электроэнергии в Африке потребуются ежегодные инвестиции в размере 15 млрд долларов в течение десяти лет, и хотя в настоящее время ежегодно выделяется лишь 2,5 млрд долларов, углеводороды, используемые внутри страны, могли бы помочь восполнить этот дефицит.

Теоретически эти два варианта экономически равноценны. Правительство могло бы экспортировать нефть, грамотно инвестировать выручку и использовать доходы для финансирования энергетической инфраструктуры. Баррель, экспортированный по мировым ценам, и баррель, преобразованный в электроэнергию, должны приносить одинаковую национальную выгоду при условии надлежащего управления и свободного ценообразования.

На деле ни одно из этих условий не выполняется. Одним из основных факторов, искажающих ситуацию, является коррупция. Вместо того чтобы инвестироваться в электрификацию, доходы от углеводородов в большинстве африканских стран-производителей регулярно захватываются. С 1960-х годов Нигерия получила более 600 млрд долларов доходов от нефти, при этом в стране отмечается один из самых высоких в мире показателей крайней бедности. В годы нефтяного бума Экваториальная Гвинея достигла самого высокого на континенте показателя ВВП на душу населения, хотя более половины её населения живёт за чертой бедности.

В целом, исследования, посвящённые отслеживанию офшорных банковских счетов, показали, что около 15 % непредвиденных доходов, поступающих в нефтедобывающие страны со слабыми институциональными гарантиями, оказываются в карманах тех, кто находится у власти. Эти «легкие деньги» затем легко тратятся– но на роскошное потребление элиты, а не на государственные инвестиции.

Второй фактор, приводящий к искажению рынка, – это внутренние субсидии на энергоносители. Во многих африканских странах-производителях потребители платят за топливо и электроэнергию гораздо меньше, чем их фактическая себестоимость. В Анголе розничные цены на бензин являются четвертыми по дешевизне в мире. Цены на газ на внутреннем рынке Нигерии исторически удерживались на столь низком уровне, что строительство газовой электростанции с коммерческой точки зрения не имеет смысла.

Эти субсидии – не случайность. Они являются основными инструментами политической экономики «нефтяных государств»: это рассеянная выгода, предоставляемая населению, которое в противном случае практически не видит богатства, номинально добываемого от его имени. Но субсидии также посылают ложный сигнал инвесторам и правительствам, создавая впечатление, что экспорт энергоресурсов экономически выгоднее их внутреннего использования, даже когда расчеты благосостояния говорят об обратном.

Недавние геополитические потрясения являются третьим фактором. Полномасштабное вторжение России в Украину привело к прекращению поставок в Европу около 80 миллиардов кубических метров газа в год, а война на Ближнем Востоке в этом году еще больше ужесточила ситуацию на рынках СПГ. Внезапно европейские правительства оказались в Алжире, Дакаре и Мапуту, умоляя о дополнительных поставках. В 2023 году Алжир стал вторым по величине поставщиком трубопроводного газа в Европейский союз, обеспечивая 20 % импорта по трубопроводам – уступая Норвегии (54 %) и опережая Россию (17 %). Ангола перенаправила партии СПГ на запад. А новый проект у берегов Мавритании и Сенегала отгрузил свою первую партию на рынки Атлантики в 2025 году.

Для африканских производителей эта неожиданная удача выразилась как в доходах, так и в политической поддержке. Теперь у правительств появились легитимные с международной точки зрения основания для углубления своей экспортной ориентации. Обязательства по поставкам газа в Европу на 20 лет можно представить как акт солидарности и дипломатии, а не как выбор, сделанный в ущерб электрификации внутри страны.

Здесь прослеживается горькая ирония. Европейские правительства не только потратили более 640 млрд долларов на защиту своих граждан от ценовых последствий украинского кризиса, но и часть этих расходов увеличила доходы правительств африканских стран-производителей, где средства уходят вверх – к элите, а не наружу – к домохозяйствам, лишенным электроэнергии.

Однако настанет время расплаты. К 2050 году общая численность населения Африки достигнет 2,5 миллиарда человек, а внутренний спрос на энергию растет настолько быстро, что, по прогнозам, к началу 2030-х годов Африка превратится из чистого экспортера энергии в чистого импортера. С политической точки зрения неприемлемо, чтобы молодое, проживающее в городах и зависимое от электроэнергии население сталкивалось с постоянными отключениями электроэнергии в странах, которые явно богаты ресурсами. Более того, глобальный энергетический переход сужает окно возможностей, в рамках которого нефть и газ могут экспортироваться по высоким ценам желающим международным покупателям.

Что-то должно измениться. Вопрос заключается в том, произойдет ли это посредством целенаправленных реформ – создания институтов, сдерживающих захват ренты, установления цен на энергию, отражающих внутренние альтернативные издержки, и направления доходов на электрификацию – или же в результате того же неэффективного управления и нестабильности, которые исторически преследовали сектор природных ресурсов континента.

Африканцев не спрашивают, что они предпочли бы – иностранную валюту или электричество, – и им не сообщают, какие решения принимаются от их имени, кем и в чьих интересах. Это молчание – политический выбор, и любая серьезная реформа должна начинаться с его преодоления.

Рабах Арезки, бывший вице-президент и главный экономист Африканского банка развития, является директором по исследованиям Французского национального центра научных исследований и приглашенным преподавателем Гарвардской школы имени Кеннеди.

Майкл Л. Росс, профессор кафедры политологии и Института окружающей среды и устойчивого развития Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе (UCLA).

Авторские права: Project Syndicate, 2026. www.project-syndicate.org