Когда власть теряет нравственные ориентиры

К этому времени мы уже должны были понять, что хорошая политика зависит не столько от хороших институтов, сколько от моральных устоев, лежащих в их основе. Если плохие или недальновидные люди захватывают власть в вашей стране в результате переворота или выборов, вы не сможете рассчитывать на то, что ваши институты спасут вас. «Добавьте институты и перемешайте» никогда не было надежным рецептом успеха; им являются хорошие и мудрые люди.

Именно этика – хорошая или плохая – определяет практически все человеческие отношения: от брака или небольшого круга друзей до спортивной команды, бизнеса или национального государства. Конструктивный разговор зависит от того, что философы называют «максимами Грайса». Успешный брак зависит от любви и взаимного уважения. Победа спортивной команды зависит от командного духа. Устойчивый бизнес зависит от внутренней мотивации. Успешная банда воров зависит от кодекса молчания.

Другими словами, хорошо продуманные законы, суды, катехизисы, внешние мотивы, общественное одобрение и даже несколько хороших и порядочных людей бесполезны, если слишком много людей не ведут себя как уважающие себя и других взрослые. Детская гордость и зависть, стремление захватить больше сладостей, как у Дональда Трампа, не способствуют построению хорошего общества.

Иногда тиран, такой как Петр Великий или Ли Куан Ю, может добиться хорошего результата, действуя сверху вниз. Но классические и современные мыслители – от Аристотеля и Цицерона до Джорджа Оруэлла и Фрэнсиса Фукуямы – оказались правы. Функционирование институтов отражает характер народа.

Катон Старший определил добродетельного политика как «доброго человека, умеющего говорить» – качество, жизненно важное для любой республики, от Древнего Рима до современных либеральных демократий. Добрый человек, умеющий говорить, такой как бывший президент США Барак Обама, облагораживает публичный дискурс. Точно так же плохой человек, умеющий говорить, такой как Трамп, развращает демократию.

Если людям не хватает добродетельной заботы о res publica, ни одна институция – ни даже умное разделение властей Джеймса Мэдисона, ни ещё более умная идея экспертной оценки в науке – не сможет гарантировать хороших результатов. «Республика политики», как говорил Алексис де Токвиль, и «республика науки», как говорил Карл Поппер, – обе зависят от этики, уважающей себя, других и трансцендентность.

Однако экономисты и политологи издавна придерживались материалистического уклона, и практичные люди были им очарованы. Взять хотя бы нереалистичную, лишенную этики «этику» «реалистической» внешней политики, суть которой сводится к следующему: «Избавьте нас от нравоучений: мы же учёные. Рассматривать понятия добра и зла – это нелепо».

Тем не менее, очевидно, что в таких дисциплинах, как экономика и политология, этику нельзя оставлять в стороне. Правда, астроному не нужно задумываться об этике галактик, ведь галактики не принимают мер жесткой экономии и не вступают в войну из-за оскорбления. Однако даже астрономам необходимо учитывать этику обсуждения своих открытий, а социологам, безусловно, нужно учитывать этику болтающих людей, которых они изучают.

Этические изменения могут привести к эпохальным переменам. XVI и XVII века принесли трансформацию в этике обсуждения открытий в области естественной философии – то, что мы сейчас называем научной революцией. Это привело к французскому Просвещению, которое, наряду со многими замечательными результатами, породило этатизм: науку о государственном контроле. Обладая достаточным пониманием, можно делать прогнозы, чтобы управлять – то есть управлять народом. Просвещение было явно нелиберальным.

К счастью, XVIII век также принёсзначительный этический поворот в сторону практики, называемой либерализмом. Либерализм сначала зародился в Шотландии и Америке. Представьте себе мир, в котором произошла научная революция, но не было либеральной революции. Он выглядел бы как видение Оруэлла: сапог, вечно топчущий человеческое лицо. Если бы обычным людям, таким как Майкл Фарадей и Томас Эдисон, не дали шанс попробовать свои силы, даже наука превратилась бы в злобный мусор.

Мы, американцы, считаем, что либерализм зародился в 1776 году, но его настоящий крестный ход состоялся в 1789-м, после чего Эдмунд Бёрк с сожалением констатировал: «Эпоха рыцарства ушла. На смену ей пришла эпоха софистов, экономистов и расчётчиков». Его древняя социальная этика, основанная на радостном подчинении сословиям в духе сериала «Аббатство Даунтон», постепенно сменилась нашей плебейской социальной этикой массового эгалитаризма. Её лозунг гласит: «Нет принудительным господам». Существовало бы лишь равенство в правах. Именно этого требовали протестующие на площади Тяньаньмэнь в 1989 году и на площади Тахрир в 2011 году. Этого и хотели феминистские протестующие в Иране: права.

Но после 1848 года новый либерализм и более радикальный социализм предложили другой лозунг: «Нет достойным бедным». Утверждая, что это достижимо только с помощью государственного принуждения, новые либералы и социалисты типа «» установили новых господ, отбирая большую часть валового национального продукта для государственных целей. Они отрицали, что равенства возможностей достаточно для того, чтобы поднять «униженных и оскорбленных». Они ошибались. С 1800 года коллективная судьба человечества улучшилась на 3000 %, во многом благодаря принципу «Нет принудительным господам».

Этатизм был ошибкой. Правительства нужны нам для нескольких благородных целей, таких как защита от российского ядерного шантажа. Но в мире, где человеческие способности крайне разнообразны, а условия жизни неизменны, обещания этатистов о равенстве результатов или возможностей даже приблизительно нереалистичны. Притворяться, что это не так, – крайне безответственно.

Авторские права: Project Syndicate, 2026. www.project-syndicate.org

Иллюстрация на обложке сгенерирована с помощью ИИ