Мир с Ираном не будет долговечным, если он не принесет пользы простым иранцам

Американско-израильская война против Ирана сопровождалась просчетами, начиная с ошибочного убеждения, что устранение руководства Исламской Республики приведет к краху режима или вынудит его к «безусловной капитуляции». Не менее ошибочно и предположение президента США Дональда Трампа о том, что Иран готов оставить войну в прошлом и перейти к восстановлению страны.

Иран рассматривает свой контроль над Ормузским проливом – и связанную с этим возможность перекрыть этот водный путь – как одно из немногих оставшихся у него средств сдерживания и, следовательно, как необходимое условие для мира. После двух военных кампаний, каждой из которых предшествовали дипломатические переговоры, иранское руководство не готово отказаться от этого рычага влияния без надежных гарантий того, что США и Израиль не нанесут нового удара.

Однако для прочного мира требуется нечто большее, чем военное сдерживание. Для этого необходимо политическое и экономическое урегулирование, выгоды от которого будут распределены между широкими слоями населения.

Важный урок можно извлечь из последствий ирано-иракской войны. Перемирие 1988 года, положившее конец восьмилетнему конфликту, поставило режим перед необходимостью оправдать огромные жертвы войны в отсутствие утешительного результата в виде победы. Таким образом, политический акцент сместился с поля боя на незавершенную внутреннюю повестку дня революции.

Идеологические разногласия, обнажившиеся в результате перемирия, постепенно сгладились при президенте Али Акбаре Хашеми Рафсанджани, правительство которого запустило одну из самых амбициозных программ развития в новейшей истории Ирана. Ее основой стали масштабные государственные инвестиции в инфраструктуру сельских районов, благодаря которым в давно заброшенные регионы были проложены дороги, проведено электричество, обеспечено питьевой водой, построены школы и поликлиники.

В результате миллионы иранцев вышли из бедности, а доля среднего класса выросла с примерно 30 % до 60 % населения (хотя с тех пор она сократилась). В то же время режим отменил запрет на планирование семьи, используя свою новую сеть сельских медицинских учреждений для улучшения здоровья матери и ребенка, расширения доступа к средствам контрацепции и повышения уровня образования женщин. К 2000 году женщины ликвидировали разрыв в уровне образования по сравнению с мужчинами.

Сделав восстановление страны синонимом социальной справедливости и национального развития, Рафсанджани примирил свою экономическую повестку с революционными устремлениями тех, кто рассматривал перемирие с Ираком как идеологический компромисс. Восстановление страны стало новой миссией революции, что позволило сохранить широкую коалицию, поддерживавшую Исламскую Республику во время войны.

Сегодняшние мирные усилия сталкиваются с более сложной задачей, но их политическая логика удивительно схожа. Мохаммад Багер Галибаф, спикер иранского парламента и главный переговорщик Ирана на недавних переговорах с США, как сообщается, заметил, что те, кто способен восстановить страну, «должны занять место в окопах вместо тех, кто запускал ракеты», повторив послевоенную риторику Рафсанджани.

Однако восстановление страны больше не рассматривается как продолжение революционного обещания экономической справедливости. Для многих иранцев рыночные реформы, торговля и иностранные инвестиции стали ассоциироваться скорее с извлечением ренты, чем с всеобщим процветанием. В то время как государственные инвестиции в дороги, поликлиники, школы и электрификацию в 1988 году соответствовали революционному идеалу социальной справедливости, сегодня ни один сопоставимый проект развития не способен объединить соперничающие политические фракции страны.

Иракская война также оставила после себя миллионы ветеранов и семей погибших, нуждающихся в долгосрочной поддержке, что привело к появлению того, что Кеван Харрис из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе (UCLA) назвал«государством всеобщего благосостояния мучеников». Восстановление страны придало военным структурам миротворческую миссию, и многие ветераны Революционной гвардии нашли себе полезную работу в строительном штабе «Хатам аль-Анбия» – инженерной организации, расширение которой поощрял Рафсанджани.

Остается открытым вопрос, сможет ли сегодняшнее руководство разработать столь же убедительный политический проект. За последние три десятилетия революционная борьба за социальную справедливость постепенно сместилась с государственных инвестиций на поддержку доходов, при этом денежные выплаты в конечном итоге стали основным инструментом перераспределения. В 2011 году, когда они были впервые введены для компенсации отмены субсидий на энергоносители и хлеб, эти выплаты составляли примерно 28 % от медианного дохода на душу населения. Однако опасения по поводу разгона инфляции не позволили правительству увеличить их номинальную величину, и к 2025 году их реальная покупательная способность упала до доли от первоначального уровня.

Сильное давление на уровень жизни, вызванное ужесточением санкций США и продолжающейся войной, побудило правительство увеличить эти денежные выплаты. Но хотя сейчас они служат защитой от голода, они далеко не сравнимы с программами преобразующего восстановления, проводившимися в период после войны в Ираке.

Обеспечение защитной сети для обычных домохозяйств является столько же политической необходимостью, сколько и экономической. В 2019 году правительство президента Хасана Руханиповысило цены на бензин, не компенсировав это бремя денежными выплатами, что вызвало протесты по всей стране. После вступления в силу Совместного всеобъемлющего плана действий (СВПД) правительство объявило о планах закупки 200 самолетов у компаний «Боинг» и «Эрбас». Для многих иранцев с низким доходом эти события укрепили мнение о том, что политики, проводящие дипломатическую политику и рыночные реформы, больше заинтересованы в вознаграждении элит, чем в повышении уровня жизни.

Эти события неизбежно повлияют на то, как иранцы будут оценивать любое мирное соглашение с США. Если сделка будет восприниматься как приносящая выгоду в первую очередь экспортерам, инвесторам и городским специалистам, в то время как расходы придется нести семьям с низким доходом, она вряд ли получит широкую поддержку населения.

До сих пор предложения по снятию санкций были сосредоточены на том, чтобы позволить Ирану экспортировать больше нефти и восстановить доступ к замороженным зарубежным активам. Хотя эти меры укрепили бы государственные финансы и помогли бы оплачивать импорт, они вряд ли способствовали бы созданию рабочих мест для широких слоев населения.

Снятие финансовых санкций, напротив, гораздо в большей степени способствовало бы созданию рабочих мест. Отрезая иранские малые и средние предприятия от мировых рынков, эти санкции лишают миллионы образованных иранцев возможности воспользоваться обесценившимся риалом для продажи товаров и услуг за рубежом. В условиях ослабления внутреннего спроса, вызванного многолетними санкциями и стагнацией, выход на зарубежные рынки стал основным путем расширения производства.

Поэтому предоставление иранским компаниям возможности вернуться на мировые рынки увеличит спрос на иранскую рабочую силу и повысит доходы домохозяйств за счет занятости, а не за счет денежных переводов. Что еще важнее, это даст миллионам иранцев прямую заинтересованность в сохранении мира.

Хотя Трампу будет политически сложно отменить эти санкции, любое соглашение, не позволяющее иранским компаниям восстановить доступ к международным финансовым рынкам и торговле, с трудом сможет создать рабочие места, необходимые для достижения устойчивого мира. В конечном итоге соглашение, повторяющее ошибки СВПД, может оказаться не более долговечным, чем его предшественник.

Авторские права: Project Syndicate, 2026. www.project-syndicate.org