Пик спроса на нефть наступил

Война между США, Израилем и Ираном может запомниться многим, в том числе закрытием Ормузского пролива, перестройкой геополитики на Ближнем Востоке и ущербом, нанесенным мировой экономике. Но есть и другое, менее очевидное последствие: крупнейшее в современной истории нарушение поставок нефти ускорило наступление пика спроса на нефть.

Четыре месяца назад фактическое закрытие Ормузского пролива вызвало глобальный энергетический кризис. Цены на нефть взлетели, торговые потоки были нарушены, правительства бросились защищать потребителей от растущих цен, а предприятия были вынуждены приспосабливаться к все более неопределенной энергетической ситуации. Но на фоне этих потрясений проявилась иная тенденция, поскольку страны начали приспосабливаться к жизни с меньшим количеством нефти. То, что начиналось как шок предложения, все больше превращалось в историю спроса, вынуждая энергетический сектор пересмотреть одно из своих важнейших допущений: непрерывный рост мирового спроса на нефть.

До войны Международное энергетическое агентство прогнозировало, что спрос на нефть «вырастет на 2,5 млн баррелей в сутки с 2024 по 2030 год, достигнув плато на уровне около 105,5 млн баррелей в сутки к концу десятилетия». Спор шел не о том, будет ли спрос продолжать расти, а о том, как быстро замедлится этот рост.

Теперь МЭА прогнозирует, что в 2026 году мировой спрос на нефть будет примерно на 1,3 млн баррелей в сутки ниже, чем ожидалось до войны. Частично это снижение обусловлено ухудшением экономической конъюнктуры и ростом цен, но в остальной части – адаптацией. Столкнувшись с ограниченными поставками и беспрецедентной неопределенностью вокруг важнейшего энергетического узла мира, правительства и отрасли ускорили свои усилия по снижению нефтяной зависимости.

Рынки отреагировали соответствующим образом. Цены на нефть растут при возобновлении атак и падают при появлении сообщений о дипломатическом прогрессе. Нефть марки West Texas Intermediate завершила первую неделю июня выше отметки в 90 долларов за баррель, а нефть марки Brent закрылась на уровне около 93 долларов. Хотя цены отступили от максимумов, достигнутых ранее в ходе конфликта, они остаются примерно на 30% выше довоенного уровня.

Правда, на фоне крупнейшего сбоя поставок в современной истории энергетики реакция рынка выглядит удивительно сдержанной. Но за этим относительным спокойствием скрывается более тревожная реальность: мировые запасы сокращаются рекордными темпами, оставляя значительно меньше запаса прочности на случай, если перебои в поставках сохранятся. До конфликта через Ормузский пролив ежедневно проходило примерно 125–140 судов. Этот водный путь считался уязвимым, но надежным, и длительные перебои в его работе считались маловероятными.

Последние три месяца показали, что пролив не обязательно должен быть официально закрыт, чтобы его функционирование было ограничено. Сокращение танкерного движения, угрозы на море, установка мин, отказ страховых компаний от страхования, военные операции и постоянная неопределенность нарушили торговые потоки и заставили правительства и компании переосмыслить давние представления об энергетической безопасности. Даже если будет достигнуто перемирие, движение возобновится, а мины в конечном итоге будут обезврежены, опыт последних четырех месяцев нельзя стереть.

Эта вынужденная адаптация наиболее заметна в Азии, где Китай может оказаться одним из главных героев этой войны. До конфликта страна импортировала примерно 11 млн баррелей в сутки. С тех пор импорт резко сократился, поскольку страна расходовала запасы, скорректировала работу нефтеперерабатывающих заводов, заменила часть нефтехимического сырья углем, замедлила накопление запасов и приняла меры по экономии. По мнению рядааналитиков, способность Китая сократить импорт стала одной из главных причин того, что цены на нефть не выросли так сильно, как многие опасались.

Роль Китая особенно значима, поскольку в последнее десятилетие он был доминирующим фактором роста мирового спроса. В период с 2015 по 2024 год спрос на нефть в Китае вырос почти на шесть миллионов баррелей в сутки, что составило примерно 60% роста мирового спроса. Однако даже до войны МЭА ожидало, что спрос на нефть в Китае достигнет пика в этом десятилетии из-за внедрения электромобилей, грузового транспорта на сжиженном природном газе, высокоскоростных железных дорог и демографических изменений, которые приведут к снижению роста потребления в будущем. Похоже, что война ускорила эту тенденцию.

И Китай не одинок. Правительства стран Азии и других частей мира все чаще принимают меры, которые можно охарактеризовать только как меры выживания. Четырехдневная рабочая неделя, расширение практики удаленной работы, ограничения на использование кондиционеров, промышленное нормирование, чрезвычайные субсидии, снижение налогов и прямая поддержка сельскохозяйственного производства – все это стало частью набора политических инструментов. Более 100 стран ввели меры по смягчению экономических последствий, связанных с кризисом.

Эти меры были разработаны для поддержания функционирования экономики, стабильности общества и удержания правительств у власти – что подтверждает аргумент, выдвинутый Ричардом Хаасом и мной в недавнем комментарии. Энергетическую безопасность больше нельзя понимать просто как обеспечение достаточных поставок топлива. Она должна также включать диверсификацию, резервирование, стратегические запасы, укрепление инфраструктуры, альтернативные транспортные маршруты, гибкость в выборе видов топлива и снижение уязвимости перед единичными точками отказа. Война с Ираном стала реальным испытанием этой концепции.

Великая ирония заключается в том, что президент США Дональд Трамп вернулся на свой пост, отстаивая энергетическое доминирование Америки и продолжение роста добычи углеводородов. Однако потрясения, связанные с его войной, ускоряют именно то, чего боялись многие нефтедобывающие компании: более раннее наступление пика спроса на нефть. Этот исход ускорился не потому, что климатическая политика внезапно одержала победу, и не потому, что правительства коллективно решили потреблять меньше нефти, а потому, что энергетическая незащищенность заставила всех адаптироваться.

Таким образом, долгосрочное наследие войны заключается в том, как она изменила представления правительств, компаний и потребителей об энергетической безопасности. Предположения, которые определяли довоенную энергетическую систему – обильное предложение, надежный транзит через Ормузский пролив и уверенность в том, что сбои будут временными – больше не актуальны. Три месяца перебоев, дефицита и вынужденной адаптации перенесли пик спроса из будущего в прошлое.

Авторские права: Project Syndicate, 2026. www.project-syndicate.org