Сначала поощрили, потом обвинили: зачем государство меняет правила игры для частных школ

В Казахстане вновь обострилась дискуссия вокруг частных школ и механизма государственно-частного партнёрства (ГЧП) в образовании. Дело дошло до того, что государство вводит мораторий на госфинансирование новых частных школ. Тем временем, уже со следующего года за парты в стране должны сесть более 400 тысяч первоклассников. Где и как они будут учиться? Рынок образования ждет высокая турбулентность. Что делать? Об этом Exclusive.kz поговорил с Алмасом Сапаргалиевым, директором Авторской школы Жании Аубакировой.

Подушевое финансирование – не подачка государства

Карлыгаш Еженова: – Сначала нас лихорадило от слухов об отмене подушевого финансирования, потом о его восстановлении, затем появились публикации о так называемых «мёртвых душах», приписках и пр. Как вы пережили эту ситуацию как директор школы и что в итоге сейчас происходит с подушевым финансированием?

Алмас Сапаргалиев: – Пока полноценной информацией мы не обладаем. Ходят слухи, что действующим школам разрешат продолжить работу. При этом будут ужесточены требования к целевому назначению земли, на которой расположена школа, и к качественному составу педагогов. Но есть серьёзные риски, что эти послабления и продолжение финансирования будут действовать только до конца учебного года, а уже в сентябре условия снова пересмотрят.

Плюс этой ситуации в том, что мы, руководители школ, за это время стали более сплочёнными и общительными, появились чаты, инициативные группы. Не могу сказать, что у всех есть единая позиция или логика, но в целом более доступные по цене школы готовы обсуждать введение определённого лимита на родительскую плату. Но тут же возникают возражения со стороны более дорогих школ: они говорят, что оплата должна осуществляться вне зависимости от статуса школы и «идти за ребёнком», то есть по ваучерной системе.

Сейчас мы, конечно, пытаемся консолидировать предложения и выступить единым фронтом, но сообщество остаётся довольно разрозненным. Есть крупные сетевые школы – до 5 тысяч учеников, а есть совсем небольшие – на 70 детей. Поэтому, на мой взгляд, универсальным решением было бы сохранить подход, при котором подушевое финансирование воспринимается не как подачка государства, а как естественное конституционное право каждого ребёнка на бесплатное обучение – в определённом объёме.

Выбор школы при этом должен оставаться за родителем. С 2020 года произошёл резкий рост частного образования. Мы даже не сразу это заметили, но сейчас из новостей узнаём, что в стране уже около 900 частных школ. Хотя ещё недавно по всему Казахстану их было примерно 150.

Впервые услышав об инициативе подушевого финансирования, я был искренне рад – именно с точки зрения интересов государства. Казалось, что наконец появится конкуренция даже между государственными школами: одинаковая сумма за ученика – одинаковые условия.

Но из-за демографического бума эта конкуренция так и не возникла, школы в любом случае переполнены. При этом директоров не наделили достаточной автономией в управлении средствами, сохраняются риски коррупции при госзакупках, и в целом система пока не дала выраженного положительного эффекта.

В то же время появились новые проекты в среднем образовании, инвесторы начали вкладываться в строительство, открывались новые форматы, внедрялись современные педагогические методики, усилилась конкуренция между частными школами.

У государственной политики последних пяти–семи лет есть и плюсы, и минусы. К очевидным плюсам можно отнести рост зарплат почти в 2– 2,5 раза. Но для частных школ это стало серьёзным вызовом: если раньше мы легко могли переманить учителя, предложив вдвое большую зарплату, то теперь зачастую просто пытаемся дотянуться до этого уровня.

Последние события, как мне кажется, стали реакцией на массовый запрос на оптимизацию бюджета в условиях его дефицита. Возникло ощущение, что «лес рубят – щепки летят»: не до конца разобравшись в логике подушевого финансирования, многие решили, что частные школы получают слишком большие суммы. Доходило даже до заявлений о якобы «разворованных» 278 млрд тенге, что, на мой взгляд, абсурдно, учитывая, что общий объём подушевого финансирования в год составляет около 150–240 млрд тенге.

Конечно, я понимаю, что, возможно, существовал какой-то алгоритм подсчёта. Мы направили запрос в Высшую аудиторскую палату о том, каким образом эта методика применялась, но ответа пока не получили.

В целом всё происходящее мы воспринимаем как массированную информационную атаку, цель которой – очернить частные школы и под этим предлогом либо серьёзно ужесточить требования, либо вообще вывести их из системы подушевого финансирования. Поэтому для нас ситуация пока остаётся подвешенной.

Мечтали учить детей – столкнулись с системой

Карлыгаш Еженова: – Вы сказали «лес рубят – щепки летят», но в этой ситуации «щепки» – это наши дети и наше образование. Возможный мораторий на госфинансирование новых частных школ может привести к катастрофе. Государство уже сейчас с трудом справляется с наплывом учеников, а в ближайшие годы в школы ежегодно будут приходить сотни тысяч детей. Отсюда простой вопрос:  сможет ли государство самостоятельно обеспечить образование для этого потока детей?

Алмас Сапаргалиев: – Возможно, при самом негативном сценарии в этом может быть своя логика. Произойдёт чёткое разделение: школы с госзаказом – это полный набор требований, проверок, жёсткие условия по педагогам, учебным программам, воспитательной работе, «Адал азамат» и так далее. А школы без госзаказа – это уже относительная академическая свобода.

У государства есть запрос на конкретный образ ученика – за него платят, школа этот запрос отрабатывает. Если государство не платит, тогда уже родители определяют, каким должно быть образование их ребёнка. Я в этом даже увидел определённый плюс.

Но пока, насколько я понимаю, к такому формату всё же не пришли. При этом, когда нас приглашают районные отделы управления, нам неформально дают понять: если вы сократите количество детей в заявках на госзаказ, условно с 900–950 учеников хотя бы вдвое, то «к вам вопросов не будет, проверок тоже». Понятно, что это разовые сигналы, а не системное решение. Мне бы хотелось, чтобы всё это было закреплено долгосрочно в виде чётких и понятных нормативно-правовых актов.

И ещё один важный момент. Я слышал, что сейчас очень печальная статистика по выпускникам педагогических направлений: после первого года работы до 80–90% молодых специалистов уходят из профессии и меняют сферу деятельности. Почему?

Потому что быть учителем действительно непросто. Это высокая нагрузка, непростые дети, не всегда комфортные условия. Но, на мой взгляд, есть и более глубокая причина. Представления, с которыми молодые специалисты приходят в школу, часто не совпадают с реальностью. Они думают, что сейчас придут в класс, будут учить детей, заниматься творческим процессом. А на практике нередко сталкиваются с жёсткой внутренней иерархией. Молодой учитель попадает в систему, которая живёт по собственным правилам и далеко не всегда оказывается этичной. В итоге сочетание высокой нагрузки и той среды, в которую попадают молодые специалисты, формирует устойчиво негативный фон. Это очень тревожный тренд для всей системы образования.

Трёхсменка вернется?

Карлыгаш Еженова: – Давайте разберёмся, куда на самом деле уходит подушевое финансирование. Государство выделяет сопоставимую сумму на одного ученика и в частной, и в государственной школе – около 500–700 тысяч тенге. При этом у многих складывается впечатление, что частные школы просто «кладут эти деньги в карман». Так ли это? Как на самом деле выглядит структура расходов и на что эти средства идут?

Алмас Сапаргалиев: – Расскажу, как это работало у нас. Наша школа, по-моему, попала в первые пилотные потоки, это было где-то в 2017–2018 годах. И тогда мы просто снижали родительскую плату на сумму подушевого финансирования.

Например, в начальных классах годовая стоимость обучения составляла около 2 400 000 тенге. Соответственно, для родителей мы устанавливали плату в 2 160 000. В договоре оставалась полная сумма – 2 400 000, но фактически родители платили меньше. Мы тогда достаточно доверяли этой программе и считали логичным компенсировать эти деньги именно родителям.

В последующие годы мы так же не разделяли финансирование на «подушевое» и «родительскую оплату». Мы просто смотрели на общие поступления и расходы школы и уже от этого выстраивали финансовую модель.

Карлыгаш Еженова: – Если подушевое финансирование всё-таки отменят, что вы будете делать? Придётся поднимать плату для родителей или такой возможности у школ уже нет?

Алмас Сапаргалиев: – Это приведёт к серьёзному оттоку учеников, то есть к переходу в другую ценовую категорию. И здесь мы рассматриваем несколько вариантов.

Самый простой, но при этом и самый рискованный – честно сказать родителям, что раньше за ребёнка платило государство определённую сумму, а теперь на эту же сумму вырастет родительская плата. Для семей это будет крайне болезненно: рост может составить 15–20% по отдельным категориям. Это серьёзный удар по бюджету, особенно в условиях, когда уровень доходов не растёт вслед за ВВП.

Второй вариант – оптимизировать расходы. У меня есть идеи, связанные с внедрением технологий, которые позволили бы упростить и удешевить процессы, но такие решения в любом случае потребуют обсуждения и согласия родителей.

Третий вариант – отстаивать свою позицию и требовать возвращения подушевого финансирования.

При этом наша ситуация отличается от многих других частных школ: у нас подушевое финансирование составляет около 15–20% от общего дохода. А есть школы, где это почти 60% поступлений. Во многих школах родительская плата – 700–800 тысяч тенге в год, и тогда она фактически сопоставима с подушевым финансированием.

Кроме того, в регионах есть частные школы, где обучение вообще бесплатное для родителей – все расходы они закрывают исключительно за счёт подушевых выплат.

Карлыгаш Еженова: – Можно ли сказать, что отмена подушевого финансирования приведёт к коллапсу в системе образования?

Алмас Сапаргалиев: – Мне кажется, государство всё-таки не пойдёт на такой шаг. Но если пойдёт и фактически откажется от всех школ, которые за это время открылись, это вызовет серьёзную турбулентность. Сегодня в частных школах обучаются около 300 тысяч детей – это почти 9% всех учеников. Формально найти для них места в государственных школах, наверное, смогут, но это будет крайне сложно. Мы снова рискуем вернуться к трёхсменному обучению.

И есть ещё один важный момент. Для многих родителей возможность учить детей в частных школах – это одна из причин оставаться в Казахстане. Это способ выстроить вокруг себя свой небольшой, комфортный и понятный мир, свой «маленький Казахстан».

Карлыгаш Еженова: – В обществе часто говорят, что частная школа – это не бизнес, а социальная сфера, где не должно быть заработка. Но тогда в чём экономическая мотивация инвестировать в образование?

Алмас Сапаргалиев: – Полностью альтруистических меценатов немного, и они физически не смогли бы обеспечить обучение 300 тысяч детей в частных школах. Поэтому, да – частное образование является бизнесом. Но это не высокомаржинальная сфера.
Чаще всего инвесторы рассматривают школы как долгосрочный проект. Например, создание сети с последующей продажей крупному образовательному холдингу. Я не знаю примеров миллиардных состояний, заработанных именно на школах.