«В тот день я украл у него праздник»: в чем Булат Аюханов провинился перед Рудольфом Нуреевым

Он мог стать журналистом, лишился звания народного артиста СССР из-за драки с милиционером, рос без репрессированного отца и всю жизнь не мог простить себе украденную у Рудольфа Нуреева посылку. К 88-летию Булата Аюханова Exclusive.kz собрал малоизвестные признания легенды казахского балета – о детстве, матери, славе, поступках, за которые ему было стыдно, и человеке, которого он считал настоящим гением сцены.

13 сентября Булат Аюханов отметил бы свой очередной день рождения – 88 лет. О своей личной жизни легенда казахского балета рассказал в двух книгах – «Великие немые» и «Суперзвезда и рок-идол». Обе они принадлежат перу австралийца Юри Мэттью. Писатель, публицист и общественный деятель, получивший известность благодаря заявлениям о наследстве Рудольфа Нуриева и книге «Руди Нуреев без макияжа», по завещанию великого танцовщика осуществил его так называемый «Проект века. Наследие Рудольфа Нуреева. ХХ век».

Согласно этому проекту написано 35 книг, выпущено 150 аудиодисков и открыт сайт, где освещена жизнь и творческая деятельность людей, которые внесли значительный вклад в развитие мирового искусства. Среди них есть и имя однокашника Рудольфа Нуреева по Ленинградскому хореографическому училищу имени А. Я. Вагановой Булата Аюханова.

Сегодня мы приводим несколько малоизвестных фактов из его жизни, зафиксированных в книгах Мэттью.

1. Булат Газизович часто вспоминает человека, который благословил его на балетную карьеру. Это был основатель Алматинского хореографического училища Александр Владимирович Селезнев. Этот человек спас Аюханова от стихии филолога. Был момент, когда юный Булат бросил балет, потому что захотел стать писателем или журналистом. Он даже проучился полгода на факультете журналистики КазГУ. У Селезнева хватило терпения убедить будущего великого танцовщика делать карьеру на сцене.

«Мне было уже семь лет, и, чтобы я не болтался по дворам и не связался с послевоенной шпаной, меня отдали в музыкально-хореографический комбинат, где учили игре на фортепьяно и балету. Александр Владимирович Селезнев, его директор, принимал детей из детдома, которым бежать было некуда. Мои первые педагоги в балете – дядя Саша Селезнев и тетя Шура Гвоздикова (мы, малыши, так их и называли) – несли нам высокую культуру. Посещение театра для нас было обязательным, но мне и самому нравилось бегать туда. Первый балет, который я увидел на сцене, – это «Капелия» в театре оперы и балета им. Абая. Не скажу, что сразу заразился балетом. Просто я понял, что в жизни есть нечто такое, что, может быть, интереснее дороги в школу и обратно, уроков, нашего двора».

2. Булат Газизович до конца жизни с ужасом вспоминал смерть Сталина. Вот что произошло в школе в тот день. Прозвенел звонок, все сидели за партами и ждали учителя. В класс ворвался опоздавший мальчик и прокричал: «Сталин умер!». Как вспоминал Аюханов, группа мальчишек (человек пять) вскочила со своих мест и кинулась его избивать. Никто не мог поверить, что умер бессмертный человек. И только вошедшая учительница спасла избиваемого от расправы.

«Я не плакал в тот день, – рассказывал Булат Газизович. – Слезы не текли. Тогда я намочил под партой палец и намазал щеки. Я хотел быть как все. Я был зомби, как все».

3. В жизни маэстро бывали поступки, при одном воспоминании о которых у него начинали пылать щеки. Один из них – когда он во время гастролей напал на милиционера и избил его на глазах балерин. Это стоило ему многих извинений в Министерстве внутренних дел и звания народного артиста СССР. В тот день, по словам Аюханова, он был не в себе, и ему показалось, что милиционер ведет себя грубо по отношению к женщинам. То, что Министерство культуры отозвало документы на присуждение звания народного артиста Союза, стало для Булата Газизовича огромным огорчением: «Плисецкая, Уланова, Эсамбаев, Дудинская – все народные артисты СССР». И тут же успокаивал себя: «А с другой стороны – смешно быть народным артистом Англии или США. Я артист балета и добросовестно делаю свое дело».

4. Булат Газизович всегда с огромным чувством любви и уважения говорил о своей матери. Она для него была святой: «Мама у меня татарка Рахиль, папа – чистейший казах из Нижнего Баскунчака, что в Астраханской области, а я полусоветский, полубалетный. Для меня нация существует постольку-поскольку, в балете национальность – это талант. Папу, как мне потом рассказала мама, забрали 8 июля, а я родился 13 сентября. Я должен был быть Куватовым, но у меня фамилия мамы, потому что папиных документов у нее не было, и в графе «отец» стоял прочерк. Я до 10-го класса не знал, кто он у меня. В школе не было принято расспрашивать про родителей. Сейчас я уже знаю, что весь наш класс состоял из детей репрессированных, но педагоги в то время были деликатные, они щадили нашу психику».

Оставшись в 29 лет одна с тремя малолетними детьми, Рахиль Аюханова так и не вышла замуж, оплакивая свою первую любовь – отца детей. Была решительной женщиной и не боялась никакой работы. Когда в годы войны дети заболели туберкулезом и врач посоветовал сменить климат на более сухой, она, не задумываясь, бросила дом в Алматы, работу, продала вещи и уехала в Узбекистан. Здесь дети выздоровели от одной болезни, но нависла другая – малярия. Тогда мать в очередной раз бросила все и увезла детей в Кыргызстан. Смерть этой святой женщины, своей матери, Аюханов почувствовал, находясь за 200 км от дома. Ему подсказало сердце…

5. В книге «Суперзвезда и рок-идол» Булат Аюханов особо откровенен и жесток по отношению к себе. Он рассказывал: «После окончания Вагановского училища я встречался с Рудиком Нуреевым в Большом театре. Я чувствовал, что скоро его не увижу, и хотел покаяться в преступлении, которое совершил по отношению к нему. Я посмотрел Рудику в глаза и сказал: «А ведь ту посылку из Уфы украл я. Я очень виноват. Прости меня. Это была ребяческая шалость». Нуреев ответил: «Ни за что бы не подумал, что это сделал ты».

Я помню, как и в день пропажи посылки разъяренный и матерящийся Нуреев бегал по всем этажам Вагановского училища. Он мог тогда убить любого. Посылки ему приходили редко, так как его мать одна кормила всю семью. Нуреев считал часы от одной посылки до другой. В тот день я украл у него праздник. До сих пор не могу простить себе это. По сравнению с его семьёй моя семья была богатой. Конечно, это было богатством двух нищих. Его мать кормила пятерых, моя – троих. Я помню, как нищенствовал Рудик. Перед тем, как ехать в Уфу на каникулы, он откладывал последнюю стипендию, чтобы купить два байковых одеяла. Они стоили в Уфе в четыре раза дороже, чем в Ленинграде. По приезде Рудика мать их немедленно продавала. Этих денег хватало на пропитание семьи на 2 месяца…

С его бегством из Союза сцена Мариинского театра опустела. Да, там были хорошие танцовщики. Они танцевали и лучше, и грамотнее, и техничнее его. Годунов был, к примеру, на два порядка лучше танцовщик, чем Нуреев, да и сложен как Аполлон, тогда как у Нуреева, как у большинства восточных людей, были короткие ноги. Но если другие хорошо танцевали, то Нуреев согревал и заражал зрителя. То, что делал на сцене он, было завораживающим действием, поэтому все балерины мечтали танцевать с ним. Президент Британского королевского балета Марго Фонтейн собиралась уже покидать сцену, когда встретилась с только что сбежавшим из Союза Нуреевым. Она пригласила его на свое завершающее выступление… и благодаря его таланту задержалась на сцене еще на 18 лет. В благодарность за это Фонтейн, в руках у которой были деньги, власть и репертуар, вывела его в большой балетный свет».