Центральную Азию делят без Центральной Азии: кто определяет будущее региона?
Казахстан привык считать многовекторность своим главным внешнеполитическим преимуществом. Но что произойдёт, если интересы наших партнёров станут несовместимыми? Почему сближение с администрацией Трампа может обернуться проблемами для крупных инвестиционных проектов? Зачем Токаев предложил России формат сотрудничества с ОТГ и почему Китай всё чаще рассматривается как фактический гарант региональной безопасности? Об этом Exclusive.kz поговорил с Эльданизом Гусейновым, сооснователем политического форсайт-агентства Nightingale Int., и Куатом Домбаем, директором Центра изучения стран Центральной Азии C5.
«Вступление России в ОТГ может ослабить организацию»
Карлыгаш Еженова: За последние недели произошло очень много интересных событий: саммит Организации тюркских государств, победа демократов на выборах в США, возросшая дипломатическая активность Китая, ситуация на Ближнем Востоке. Сегодня хочется обсудить, что всё это означает для Казахстана и Центральной Азии в целом.
Начнём с наиболее близкой нам темы – саммита ОТГ. Можно ли уже считать эту организацию структурой, которая вышла за рамки культурно-языкового проекта? И если это так, то почему Казахстан настаивает, что ОТГ не должна становиться военно-политическим альянсом? Отдельный вопрос – предложение президента Токаева о сотрудничестве России с ОТГ, которое вызвало неоднозначную реакцию.
Эльданиз Гусейнов: Что касается предложения Токаева о присоединении России к формату ОТГ+, то, на мой взгляд, это вполне закономерная тенденция. Сам формат предложили ещё в прошлом году, и эксперты обсуждали, какие государства могут к нему присоединиться. Я первоначально думал о Монголии или Таджикистане, затем о России и Китае.

Проблема в том, что ОТГ и определённые пантюркистские настроения очень часто используются в информационном пространстве как инструмент давления на Казахстан. Возникают разговоры о том, что мы якобы пытаемся возродить некий Туран. В интересах Казахстана было снизить градус подобных спекуляций и показать реальную сущность организации.
Россия и Китай до сих пор не были вовлечены в эти процессы формирования нового евразийского пространства и создавали собственные альтернативные форматы. Например, Россия продвигает Алтайский формат и идею Алтая как колыбели тюркской цивилизации. В Китае тоже существует собственное представление об исторических связях с кочевой цивилизацией.
Поэтому, думаю, Токаев фактически предложил: давайте взаимодействовать в рамках одной структуры. Пусть это будет ОТГ+, но вы тоже сможете участвовать в процессе и представлять собственную точку зрения. Такой подход снижает актуальность обвинений в пантюркизме и попытках создания какого-то антироссийского объединения.
Что касается военной составляющей, Токаев достаточно чётко обозначил, что ОТГ не является военным или геополитическим блоком. Хотя определённые инициативы в этом направлении действительно были, в частности со стороны Азербайджана.
Я бы обратил внимание, что именно Азербайджан активно продвигал идею совместных военных учений. После решения своих территориальных проблем для Баку ОТГ стала одним из способов формирования новой внешнеполитической идентичности.
При этом Турция, судя по заявлениям Эрдогана на последнем саммите, сегодня больше внимания уделяет культурному сотрудничеству. Её главным внешнеполитическим приоритетом на фоне последних событий остаётся Ближний Восток.
Поэтому пока я не вижу оснований говорить о превращении ОТГ в военную структуру. Сотрудничество в сфере безопасности связано прежде всего с необходимостью обеспечивать транспортные перевозки, особенно по Срединному коридору, который проходит недалеко от нескольких кризисных зон. Реальных юридически значимых механизмов в организации пока не так много. Есть соглашения, обеспечивающие транспортное сотрудничество, но чёткого представления о том, как всё это будет развиваться дальше, на мой взгляд, пока нет.
Карлыгаш Еженова: Но ведь это не снимает вопроса региональной безопасности?
Куат Домбай: Я думаю, что региональная безопасность действительно не должна быть напрямую связана с ОТГ. Возможно, замечание Токаева как раз и было направлено на то, чтобы не смешивать разные направления сотрудничества. Ведь Европейский союз и НАТО – это разные организации.
Но если посмотреть на историю ОТГ, мы увидим, что она начиналась как площадка для общения тюркских государств, а затем выросла в организацию с достаточно выраженной ценностной идентичностью. Именно это имеет большое значение.
Поэтому предложение о включении России вызвало вопросы у представителей Азербайджана и Турции. Ведь у организации есть уставные критерии членства, связанные со статусом тюркских языков. Но проблема даже не только в формальных ограничениях. На мой взгляд, присоединение России способно ослабить организацию.
Посмотрите на ШОС. Она вобрала в себя настолько разные государства с настолько противоречивыми интересами, что говорить о единой политической позиции уже практически невозможно. Там есть Китай, Индия, Пакистан, Иран – у каждого собственная повестка.
В случае ОТГ ситуация совершенно другая. Здесь существует общая культурная и ценностная основа. Например, организация приняла проект единого латинского алфавита для тюркских языков. Но насколько эта идея совместима с политикой России в отношении тюркских языков на собственной территории?
Есть и пример ТЮРКСОЙ – организации культурного сотрудничества, взаимодействие с которой у России в своё время осложнилось.
Поэтому возникает вопрос: насколько вообще возможна интеграция России в ОТГ, даже в качестве наблюдателя, если по ряду принципиальных вопросов интересы не совпадают? Я считаю, что предложение Казахстана создало определённое репутационное напряжение. Причём на этот раз вопросы прозвучали не только в экспертной среде, но и со стороны официальных представителей Турции и Азербайджана. А Узбекистан и Кыргызстан предпочли публично не реагировать. Это тоже достаточно показательно.
«ОТГ оказалась между интересами России, Китая, Ирана и Евросоюза»
Карлыгаш Еженова: А где, на ваш взгляд, проходят границы терпимости России и Китая по отношению к активизации ОТГ?
Эльданиз Гусейнов: Мне кажется, ОТГ не вполне успешно выстроила коммуникацию с Россией, Китаем и рядом других внешних партнёров, включая Европейский союз и Иран.
Например – вопрос Северного Кипра. С одной стороны, на уровне ОТГ звучали заявления о тюркской солидарности, с другой – Казахстан в отношениях с Евросоюзом подтверждал свою позицию по непризнанию Северного Кипра как отдельного государства. Получается, что внутриполитические интересы Турции или Азербайджана иногда переносятся на всю организацию, создавая сложности для остальных участников.
Что касается России, любые инициативы, которые Москва воспринимает как направленные против её интересов, вызывают достаточно острую реакцию.
Китай действует иначе. Он обычно не выражает подобную обеспокоенность столь открыто. Однако, по моим наблюдениям, там тоже не всегда до конца понимают, что представляет собой ОТГ.
Хотя организация объективно может приносить пользу китайской торговле: упрощать транспортные процедуры, обеспечивать прохождение товаров через страны-участницы в направлении Европы. Вместо этого ОТГ нередко рассматривают через призму внутренних вопросов России или Китая, особенно связанных с этнической и культурной идентичностью.
Куат Домбай: Я бы не назвал это провалом коммуникационной стратегии. Скорее, существует коммуникационный вакуум, который заполняется домыслами. Отсутствует достаточно чёткое представление о том, как ОТГ намерена взаимодействовать с Россией и Китаем.
При этом ситуации совершенно разные. Китай последовательно продвигает экономическую повестку, и сотрудничество Китая с Турцией имеет огромные перспективы – транспортные узлы, порты, перевалочные пункты. Поэтому я не исключаю, что формат ОТГ+ с участием Китая мог бы иметь вполне конкретное экономическое содержание.
Эльданиз Гусейнов: Здесь ещё есть конкуренция самих форматов. ОТГ заинтересована во взаимодействии с Россией и Китаем, а Россия и Китай предлагают сотрудничество через ЕАЭС или ШОС. Возникают дискуссии о возможном участии Турции и Азербайджана в ШОС, о том, какая организация эффективнее для развития Срединного коридора.
Проблема в том, что транспортные маршруты проходят также через государства, не входящие в ОТГ. Поэтому соглашения, заключаемые внутри организации, не всегда охватывают всю логистическую цепочку.
Для средних держав, таких как Казахстан, вопрос заключается в том, как совместить существующие интеграционные форматы. И это чрезвычайно непростая задача.
«Наши белые лебеди могут превратиться в хромых уток»
Карлыгаш Еженова: Боюсь, совмещать разные форматы будет всё труднее. Давайте перейдём к не менее интересным событиям в США. Что означает победа демократов на промежуточных выборах для нашего региона? Изменится ли что-нибудь в ближайшие два года?
Куат Домбай: Победа демократов радикально меняет внутриполитическую ситуацию в США. Над деятельностью Трампа появляется своеобразный дамоклов меч – контроль со стороны Конгресса, которого раньше в такой степени не было. Но я не уверен, что это обязательно сделает внешнюю политику более сдержанной.
Проблема Ирана никуда не исчезла. Некоторые рассуждают так, будто после победы демократов Трамп уже утратил возможность влиять на ситуацию. Это не так. Вопрос Ормузского пролива и отношений с Ираном будет оставаться актуальным ещё долго. Более того, я не уверен, что этот клубок противоречий удастся распутать даже после следующих президентских выборов.
На мой взгляд, неспособность добиться результата по Ирану может подтолкнуть Трампа к более активным действиям на украинском направлении. Ему необходимо продемонстрировать хотя бы один крупный внешнеполитический успех. Поэтому я допускаю усиление давления на Украину с целью добиться соглашения о перемирии.
Для Центральной Азии это тоже имеет значение. Если такое перемирие будет заключено, мы можем увидеть новую активизацию российской политики в отношении нашего региона.
Третий фактор – Китай. Тарифная война между США и Китаем уже вышла за рамки личной политики Трампа. Мы видели, что администрация Байдена во многом продолжила ограничения, введённые при первом президентстве Трампа. То есть стратегическое соперничество двух стран будет сохраняться независимо от того, кто находится в Белом доме.
Карлыгаш Еженова: А что тогда будет с нашумевшими казахстанско-американскими сделками? Например, с вольфрамовым проектом? Есть ещё ценностный аспект. Раньше американская политика в регионе уделяла большое внимание демократии, гражданским правам, свободам. При Трампе эта тема как будто отошла на второй план, а решения стали приниматься быстрее и прагматичнее. Многие стали говорить, что США уже не так важно, кто управляет Центральной Азией, главное – воспринимать регион как зону собственных стратегических интересов. Как вы думаете, вернётся ли демократическая повестка в отношения Казахстана и США?
Эльданиз Гусейнов: Нужно понимать, что демократическая повестка возникает не на пустом месте. Существует и фактор инвесторов. Чем более открыто государство, чем прозрачнее принимаются решения, тем охотнее инвесторы изучают возможности работы на его рынке. И пример вольфрамовой сделки, на мой взгляд, очень показателен. В США возникли вопросы относительно её прозрачности, участников и механизма финансирования.
Я разговаривал с инвесторами и экспертами, которые задавались вопросом: почему компания, о которой мало кто слышал, получила доступ к одному из крупнейших вольфрамовых месторождений? Как принималось это решение? Почему именно эта компания?
Обсуждалось и предполагаемое соотношение инвестиций частной компании, американской государственной структуры DFC и казахстанской стороны. Именно такие вопросы возникают тогда, когда отсутствует достаточная прозрачность.
Поэтому возвращение требований к открытости – это не обязательно только политическое давление. Это может быть и требование инвесторов, которые хотят понимать условия работы и не готовы заходить в проекты через непрозрачные связи.
С другой стороны, для Казахстана возникает определённый риск. Как новая политическая конфигурация в Вашингтоне отнесётся к сделкам, заключённым при администрации Трампа?
Куат Домбай: Здесь могут появиться и совершенно неожиданные риски – те самые «чёрные лебеди». Возьмём, например, объявленный проект создания долины центров обработки данных в Экибастузе. Речь шла об инвестициях примерно в пять миллиардов долларов, закупке десятков тысяч современных ускорителей для искусственного интеллекта.
На самом деле это потенциально прорывной проект. Казахстан мог бы стать крупным центром вычислительных мощностей в Центральной Азии. Но возникает вопрос: кому будут продаваться эти мощности?
Для США это крайне чувствительная тема из-за ограничений на поставки передовых технологий в Китай и Россию. Если американские контролирующие органы начнут проверять конечных потребителей вычислительных ресурсов, подобный проект может оказаться под дополнительным вниманием.
Понимаете, пять миллиардов долларов – огромная сумма. Но это не нефтяной проект, создающий тысячи рабочих мест. Здесь речь прежде всего о вычислительных мощностях, технологиях и их конечных пользователях. Поэтому для Казахстана принципиально важно понимать, кто будет ими пользоваться и не возникнут ли впоследствии санкционные и юридические риски.
Карлыгаш Еженова: Вот это и есть ключевой вопрос: зачем строить долину центров обработки данных, если вычислительные мощности уже кому-то проданы? И у меня вообще возникает более широкий вопрос. Разве нельзя было заранее предусмотреть вероятность подобных проблем? Для этого даже не нужно быть выдающимся аналитиком. В результате получается, что многие наши громко анонсированные проекты могут оказаться заложниками политических изменений в США. Мы воспринимали их как белых лебедей, а теперь рискуем получить хромых уток. Это отсутствие стратегического прогнозирования? Или мы изначально делаем ставку на проекты с высокой степенью политического риска?
Эльданиз Гусейнов: Скажу осторожно, но мне кажется, Казахстан в последние годы действовал сразу по нескольким направлениям, не всегда имея целостную стратегию. Причём дело не только в отдельных сделках. На мой взгляд, здесь присутствует и фактор внутренних процессов, связанных с формированием элит, заинтересованных в получении определённого внимания и поддержки со стороны американской администрации. Это касалось разных инициатив – от участия в международных политических форматах до крупных инвестиционных соглашений.
Моё ощущение, что горизонт планирования в некоторых случаях составлял год-полтора. Возможно, определённую роль играет и предстоящий внутриполитический цикл в Казахстане, в рамках которого для отдельных групп важна не только внутренняя, но и внешняя легитимация. В результате долгосрочные экономические интересы могут уступать краткосрочным политическим задачам.
Куат Домбай: Я бы сформулировал проблему немного иначе. Казахстану необходимы не только оценка рисков, но и системность. Мы должны чётко обозначить собственные приоритеты, чтобы быть предсказуемыми для наших партнёров, прежде всего ближайших соседей. Предсказуемость – краеугольный камень внешней политики. И здесь я бы предложил обратить особое внимание на Узбекистан.
Возникает новая международная реальность, в которой средние державы должны активнее объединяться и формировать собственные альянсы. Казахстан уже позиционирует себя как среднюю державу. Но в одиночку возможности любой такой страны ограничены.
При этом рядом с нами есть Узбекистан – государство, с которым у Казахстана во многом взаимодополняющие экономики, политические интересы и транспортная инфраструктура. Наши подходы к отношениям с крупными внешними игроками тоже во многом совпадают. Поэтому я считаю, что Казахстан и Узбекистан могли бы объединить усилия и создать гораздо более сильную региональную конструкцию.
И если мы сможем обозначить понятную совместную стратегию, то станем гораздо более предсказуемыми партнёрами для Китая, России, Турции, США и других государств.
Эльданиз Гусейнов: Мне эта идея представляется вполне перспективной. Мы уже обсуждали концепцию взаимосвязанности как возможную основу новой внешнеполитической стратегии Казахстана. И здесь действительно можно объединить усилия с Узбекистаном.
Два государства в центре Евразии могли бы позиционировать себя как стабильное звено международных цепочек поставок, обеспечивающее предсказуемость и надёжность бизнеса для крупных мировых экономических центров. Это была бы не просто политическая декларация, а вполне конкретное предложение международным партнёрам.
Иллюстрация на обложке сгенерирована с помощью ИИ



Все комментарии проходят предварительную модерацию редакцией и появляются не сразу.