Из послушных детей вырастают протестующие. Чего не замечают родители и власть

Что на самом деле стоит за протестами европейских и азербайджанских школьников? Не являются ли они отражением растущей тревоги их родителей? В разговоре с Exclusive.kz аналитический психолог Айгуль Садыкова объясняет, как социально-экономические проблемы влияют на семью и почему стремление стать идеальным родителем может мешать ребенку взрослеть.

– Природа протестов во Франции и Азербайджане выглядит совершенно разной. Во Франции – из-за ситуации в школах, в Азербайджане – из-за ограничений на ношение хиджаба. Но я вижу общую причину: молодежь разрывается между нормами общества, своими убеждениями, потребностями и тем, что транслируют социальные сети. Может быть, конкретный повод стал только детонатором того, что давно накапливалось?

– Я согласна с тем, что если нет энергии, никакая детонация не сработает. Можно говорить о противоречии между запросом какой-то части населения и тем, как этот запрос удовлетворяется. Рвется там, где тонко.

Если рассматривать ситуацию девочек в Азербайджане, то это разрыв между авторитетом родителей, их религиозностью, а с другой – желание девочек входить в школу. Получается, что их чего-то лишают, они становятся стигматизированными. Я допускаю, что кто-то мог подтолкнуть их к протесту. Но у них есть и собственная проблема, которую они хотят разрешить.

Что касается европейских протестов, речь тоже идет об уязвимой части населения, которая еще не стоит твердо на ногах. Значит, что-то дошло до предела, когда существовать по-старому становится невозможно.

Я не уверена, что происходящее можно однозначно назвать ростом самосознания: в форме протеста много агрессии и насилия. Но сам выброс этой энергии говорит о больших проблемах общества. Взрослое поколение, которое должно их решать, либо этого не делает, либо действует методами, неприемлемыми для молодых людей.

– Есть мнение, что протест – это способ выразить агрессию и выпустить пар. Как понять, где собственное недовольство человека, а где манипуляция и внешнее вмешательство?

– Я не политолог и не работаю в спецслужбах. Но, мне кажется, всегда найдется кто-то, кто использует это состояние. Когда появляются призывы бить, бросать камни, это уже манипуляция. Человек обычно не взрывается просто так. Либо есть какое-то расстройство, либо он дошел до состояния, когда уже не видит другого способа быть услышанным. Одно можно сказать: государство в какой-то момент не услышало, не увидело, не поняло потребности части населения – в данном случае подростков и молодых людей.

– А может быть, мы драматизируем и это обычная проблема отцов и детей или все-таки происходит что-то новое?

– На мой взгляд, нынешняя ситуация сильно отличается даже от того времени, когда я училась, – семидесятых-восьмидесятых годов. Хотя декабрьские события пришлись как раз на мое студенчество.

Сегодня изменения происходят настолько быстро и часто имеют настолько негативный характер, что психика не успевает их переваривать. Там война, здесь стреляют, еще где-то что-то происходит. И у нас есть постоянный доступ к этой информации.

Возможно, раньше горячих точек тоже было много. Но новости смотрели раз в день, а молодежь нередко вообще этим не интересовалась: казалось, что это ее не касается.

Психика перерабатывает все, что человек видит, слышит, ощущает. Другой вопрос – когда объем становится слишком большим. И вот подросток приходит в школу, сталкивается с несправедливостью, поведением учителя или плохими условиями и находит канал, куда можно сбросить накопленное напряжение. У подростков это часто происходит через агрессию.

– Что тогда делать? Ведь оградить их от информации невозможно…

– Нужно, чтобы было место, где можно выразить недовольство и поговорить о нем. Чтобы в ответ не звучало: «Вырастешь – поймешь», «Замолчи», «Ты кто такой, чтобы мне это высказывать?» Но взрослые сами находятся в той же ситуации, у них тоже не хватает способов саморегуляции. Все воспринимается как нападение, и взрослый сам превращается в агрессора.

Я не знаю другого пути, кроме как каждому наращивать способность это выдерживать и искать механизмы, позволяющие выражать напряжение. Молодому человеку нужна помощь взрослых в регулировании своих импульсов. Взрослые и государство должны выполнять эту функцию.

– Но сейчас логика обратная: информации слишком много, поэтому некоторые страны ограничивают соцсети, усиливают цензуру. В то же время, разве соцсети не дают эту возможность высказаться?

– Соцсети – палка о двух концах. С одной стороны, если бы их не было, возможно, взрывов было бы еще больше. Хорошо, что у людей есть возможность выразить то, что накопилось.

С другой стороны, начинать нужно с детства – учить ребенка критическому мышлению. Это часть внутренней устойчивости: понимать, где тобой манипулируют, а где нет. Совсем маленький ребенок этого различить не может, но к подростковому возрасту определенные навыки уже можно сформировать.

– А может нужно развивать другие способы самовыражения: спорт, физический труд, музыка, литература, живопись, наука?

– Абсолютно согласна. Но родители часто заняты выживанием, им не до этого. Поэтому нельзя полностью исключить из разговора государство и оставить все семье.

– А как вы можете объяснить историю с хиджабами?

– Я долго не могла определиться, как отношусь к тому, что девочек не пускают в школу. И все-таки пришла к выводу, что это плохо. Государственная школа дает светское образование. Девочки получают там информацию, впитывают ее. Если через программу красной нитью проходит развитие критического мышления, у них больше шансов не замкнуться исключительно в религиозных представлениях о жизни и не радикализироваться.

– Может быть, за обращением к религии стоит и потребность в нравственной опоре? Мы утратили какие-то этические конструкции, а замены им не нашли. При этом отличать настоящее от подделки становится все сложнее.

– Этические принципы во многом универсальны: не убей, не воруй, не навреди, не лги. Они существовали давно, просто в разных религиях представлены в своей оболочке. Мы ведь боимся прежде всего радикализации, а не самой религии. Именно ее последствия представляют опасность.

– А может быть, происходящее – еще и расплата за то, что из огромной любви мы не подготовили детей к реальности? Раньше стрессом было отсутствие денег на хлеб, сегодня – требование помыть посуду. Мы были недолюбленными, а они – перелюбленные?

– Я бы посмотрела на это с другой стороны: что движет родителями? Если говорить о нашем обществе, опыт распада Союза, резкого изменения картины мира, сложного детства продолжает влиять на семьи. Многими родителями движет тревога: они хотят, чтобы детство их детей не было таким, как у них.

Но получается, что ими все равно управляет их собственное прошлое. Их отбрасывает в противоположную крайность, хотя они остаются на той же оси: «Я не буду таким, как мои родители», «Я дам ребенку то, чего не было у меня». Это еще не означает, что они поступают правильно. Ребенку нужно давать то, что необходимо именно ему, в конкретный момент, с учетом возраста и психического состояния. Если он страдает из-за того, что ему не купили десятую игрушку, это уже следствие. Возможно, любовь заменили вещами.

Базово ребенку необходимы внимание, общение и, самое главное, отражение – когда взрослый откликается на его чувства. Если это заменяется деньгами и покупками, родитель превращается в поставщика. Любовь доходит до ребенка в опосредованной форме, как суррогат.

– Но как найти баланс: оберегать и одновременно готовить к самостоятельной жизни? В соцсетях гуляет фраза: «Я работала на трех работах, а теперь моя дочь ходит к психологу, который уговаривает ее меня простить за это».

– Формально это выглядит так, будто ребенок неблагодарный. Но когда мама работает на трех работах, скорее всего, рядом ее нет. Ребенок не может встать на место взрослого и понять: благодаря этому у меня была хорошая еда, образование и другие возможности. У него еще нет такого опыта. Он маленький, ему нужно, чтобы мама была рядом.

При этом в настоящей профессиональной терапии родителей не обвиняют и не делают крайними. Это скорее история из популярной психологии или работы тех, кто не очень понимает, как помогать. В терапии мы помогаем человеку пройти горевание о том, что его детство уже не станет таким, каким ему хотелось бы его видеть.

– Это важная мысль, потому что обвинять родителей теперь очень популярно. «Меня неправильно воспитали», «У меня детская травма» – такие объяснения звучат постоянно.

– Детские травмы действительно существуют. В моей практике есть клиенты с комплексным посттравматическим стрессовым расстройством. Это серьезная тема.

Общение, тактильный контакт – базовые потребности. Если мама приносит игрушку, а потом уходит заниматься делами и не разговаривает с ребенком, вещь не заменяет ему необходимого контакта.

В психоаналитическом понимании у ребенка постепенно должны формироваться «внутренние родители». Они и дают устойчивость. Когда мама уходит, ребенок постепенно учится переносить ее отсутствие. Не потому, что его оторвали от нее и бросили, а потому, что контакт уже сохраняется внутри: мамы сейчас нет рядом, но связь с ней остается. В этом может помогать так называемый переходный объект – например, любимый мишка, с которым ребенок обнимается и засыпает. Отношения с мамой или замещающей ее фигурой дают ощущение безопасности, доверия к миру. Позже мы опираемся на этот внутренний опыт.

– И все-таки как совместить чувство безопасности с умением самостоятельно «охотиться»?

– Для этого сам родитель должен быть достаточно устойчивым. Часто чрезмерная опека – способ справиться с собственной тревогой. Ребенок уже может ходить, а ему не дают – и буквально, и в переносном смысле. Родителю спокойнее, когда он рядом и его продолжают носить на руках. Но для ребенка это уже плохо. Ему нужно сообразно возрасту переносить определенную фрустрацию – встречаться с трудностями и ограничениями. Вот ребенок ползет, перед ним порог. Он кряхтит, пытается преодолеть препятствие, а мама тут же бросается помогать. Именно в такой момент можно помешать его потенциальной самостоятельности.

В психоанализе есть понятие «достаточно хорошей матери». Стараться быть идеальной – провальная история. Не нужно превращаться в сороконожку, которую спросили, как она ходит, и она замерла. Не надо стараться быть очень хорошим родителем. В пределе такая забота может стать поглощающей.

– По моим личным наблюдениям и не только, многие успешные, самостоятельные, независимые люди выросли в сложных семьях: отец пил, были тяжелые отношения с матерью, в тяжелых условиях. И наоборот: благополучные дети вырастают безвольными взрослыми. Почему?

– Вы правильно оговорились, что это ваши наблюдения. В первом случае мы имеем дело с ошибкой выжившего: вы видите тех, кому удалось преодолеть трудности и добиться социального успеха.В дисфункциональных семьях детям часто приходится очень рано становиться взрослыми. Их потребности не удовлетворяются, и они вынуждены приспосабливаться. Это действительно развивает какие-то способности.

Но часть людей из таких семей уходит в расстройства, зависимость, погибает. Просто вы можете их не знать. А те, кто выжил и смог, двинулись дальше.

За все есть цена. Я работаю с людьми, которым очень тяжело во второй половине жизни. Они редко показывают или рассказывают, что с ними происходит.

Например, большое количество стыда в детстве может способствовать нарциссическому пути развития. Я говорю об общих механизмах, мы не ставим диагнозы конкретным людям. У человека может быть много энергии, чтобы добиться чего-то и выскочить из прежней ситуации. Но пережитое он продолжает носить как невидимый чемодан без ручки или гирю на цепи. К середине жизни могут появляться депрессивные состояния, телесные симптомы, и человек не всегда понимает почему. В терапии иногда открываются те внутренние комнаты, куда раньше было нельзя заходить.

Трудно вырасти в дисфункциональной среде и совсем не быть ею затронутым. Это как воздух: если в нем есть токсичные вещества без запаха, мы можем их не замечать, но они все равно на нас влияют.

Что касается внешне благополучной семьи, один из возможных вариантов – ребенку просто не дали повзрослеть. Его продолжали нянчить, за него все решали, и он так и остался ребенком.

– Казахстан давно сталкивается с тяжелой проблемой подростковых суицидов. При этом трагедии происходят и в полных, внешне благополучных семьях. Одновременно мы слышим о тревожности молодежи, ее страхе перед будущим. Мы просто стали чаще об этом говорить или с обществом действительно что-то происходит?

– На мой взгляд, ситуация изменилась. Почему, как мне кажется, многие сейчас идут в религию? Это тоже связано с отношениями и поиском опоры. В психологическом смысле государство может выступать родительской фигурой. И если реальные родители или другие такие фигуры не справляются со своей ролью, человек ищет, на кого еще можно положиться.

Тогда возникает ощущение: если я буду все делать правильно, Бог меня не бросит. Во многом это бессознательное движение. В религии есть четкие правила. Некоторые клиенты рассказывают, что после обращения к религии им становится легче. Я считаю, что для части людей это способ справиться с тревогой. Но этим могут воспользоваться и те, кто ведет к радикализации.

Есть и другая проблема: транслируется одно, а делается другое. Ребенок чувствует, когда в семье что-то не так, особенно если ложь повторяется. То же происходит на уровне общества. На мой взгляд, у нас очень много лжи наверху. Можно пытаться это скрыть, но само ощущение никуда не исчезает. Не замечать его опасно: впоследствии оно может накрыть.

Скорость событий увеличилась, а понятных механизмов, к которым можно обратиться за справедливостью, не хватает. В советское время, при всех особенностях той системы, у человека было представление, куда можно пойти с жалобой, к кому апеллировать. Сейчас, когда, например, полиция не реагирует на то, на что обязана реагировать по закону, это подрывает уважение и доверие. Ведь она тоже представляет фигуру, от которой ожидают защиты.

Внутренне человек оказывается как будто в пограничной зоне. Это метафора нашего внутреннего мира: будто идет латентная война. Не каждый день что-то случается, но опасность ощущается постоянно. Поэтому так тяжело.

– А почему суицидальный кризис может возникнуть там, где снаружи все выглядит хорошо?

– Нужно учитывать индивидуальную составляющую. Есть депрессия, которую называют эндогенной: она не объясняется только плохой обстановкой или тем, какие у человека родители. Внешне человек может улыбаться, и не всегда окружающим удается увидеть его состояние. Это касается не только известных людей, о трагедиях которых мы слышим, но и всех остальных. В таких случаях необходима медицинская помощь, в том числе медикаментозная поддержка.

– Как родителям распознать, что это уже не просто плохое настроение? И как заметить такое состояние у себя? Сейчас все шутят, что у всех ПТСР.

– ПТСР превратился в мем, но речь идет о серьезных расстройствах. Если говорить о признаках депрессии, это нарушения сна, продолжительное плохое настроение, ангедония – отсутствие радости. Человеку ничего не хочется. Может меняться образ жизни: он не спит по ночам, постоянно находится в социальных сетях. У взрослых может сильно снижаться либидо.

Продолжительное плохое состояние – повод обратиться к психиатру или медицинскому психотерапевту. Важно понимать: за суицидальным поведением может стоять стремление избавиться от страданий, которые человек переживает как невыносимые. Это нельзя сводить к простому нежеланию жить.

– Если честно, многое из перечисленного легко перенести на общество: апатия, ничего не хочется, ощущение, что от нас ничего не зависит. Причем апатия не только политическая, но и экономическая: «Бесполезно работать, все равно ничего не получится».

– Я соглашусь, что в обществе много депрессивных состояний. Но хочу отделить клиническую сторону, где необходима медицинская помощь, от того, о чем говорю как о психологическом механизме.

Представьте, что энергия течет, а на ее пути ставят преграду. Человек хочет заниматься творчеством, выразить мнение, что-то улучшить. Или открыл бизнес, пытается работать, а сталкивается с условиями, при которых это становится невозможно.

Тогда энергия блокируется, как будто уходит в песок. Но она не исчезает. В психодинамическом понимании депрессивное состояние может быть связано с агрессией, направленной на себя, – аутоагрессией.

Иногда переживания проявляются и через тело: что-то болит, человек обращается к врачам, а обследования не дают объяснения. Тогда его могут направить к психотерапевту.

– А потом появляется детонатор – и эта энергия выходит наружу? Получается, все-таки нужно давать возможность «выпускать пар»?

– Да, но в определенной форме, создавать каналы. Накопленное может прорваться, и тогда происходит переворот из одного состояния в другое.

Иллюстрация на обложке сгенерирована с помощью ИИ

▶