Может ли Центральная Азия стать членом «исламского НАТО»?

Появление нового оборонного формата Турции, Саудовской Аравии и Пакистана способно изменить не только баланс сил на Ближнем Востоке. Турция одновременно остается членом НАТО, укрепляет Организацию тюркских государств и расширяет ближневосточную повестку. Для Казахстана это означает появление еще одного политического центра, отношения с которым придется совмещать с партнерством с Китаем, Россией, Индией, Израилем и другими государствами. Насколько жизнеспособно «исламское НАТО» и станет ли оно новым испытанием многовекторности? Об этом Exclusive.kz поговорил с Эльданизом Гусейновым, сооснователем политического форсайт-агентства «Nightingale Intelligence».

– Новый союз Турции, Саудовской Аравии и Пакистана уже называют «исламским НАТО». Насколько вообще корректно такое определение?

– Первое слово – «исламское» – использовать можно. А вот со словом НАТО я бы пока был осторожнее. Само соглашение пока не опубликовано полностью. Есть официальное заявление с той формулировкой, которую сейчас все цитируют: нападение на одного участника рассматривается как нападение на остальных.

Но затем последовали разъяснения, из которых следует, что еще необходимо определять объем помощи, процедуру обращения за поддержкой и сам механизм ее предоставления. Поэтому наличие подобной формулировки еще не делает этот формат аналогом НАТО.

Даже если посмотреть на Вашингтонский договор, там тоже нет положения, которое автоматически означает: произошло нападение – все государства немедленно вступают в войну. Каждая страна определяет действия, которые считает необходимыми. И здесь главный вопрос тот же: как именно коллективная защита будет работать на практике.

– То есть даже нападение на одного из участников не означает автоматического военного ответа остальных?

– Именно. Уже есть примеры, которые это показывают. Соглашение между Саудовской Аравией и Пакистаном существует с сентября 2025 года. За это время были столкновения на афгано-пакистанской границе, но Саудовская Аравия практически в них не участвовала.

Были и удары по территории Саудовской Аравии, однако Пакистан не предпринимал агрессивных действий против Ирана. Напротив, Исламабад пытается играть роль посредника между США и Ираном. Поэтому очень важно понимать: пока само государство не обратится за помощью, механизм может вообще не быть задействован.

– Буквально через несколько дней после объявления нового формата возникла история с атакой на Saudi Aramco. Разве это не первый тест для нового союза?

– В определенной степени да. Но именно здесь мы сталкиваемся с главным вопросом: что считать нападением? Ракетный удар? Атаку беспилотника? Действия хуситов? Террористический акт? Атаку прокси-группировки? Пока четкого публичного ответа нет.

Мне кажется, ключевое понятие здесь другое – сдерживание. Турецкая сторона тоже активно использовала это слово, объясняя смысл соглашения. То есть речь идет прежде всего о попытке обозначить определенную границу: за ней дальнейшая эскалация становится слишком дорогой.

Потенциальный противник должен учитывать, что масштабная атака на Турцию может вызвать реакцию не только Анкары, но также Саудовской Аравии и Пакистана. То же самое касается возможной большой эскалации между Ираном и Саудовской Аравией или Индией и Пакистаном. Это скорее механизм предотвращения крупной войны.

«Они пытаются провести новую красную линию»

– Получается, мелкие атаки или действия прокси этот механизм могут вообще не запускать?

– Возможно. Возьмем тех же хуситов. Стоит ли из-за каждой их атаки немедленно запускать весь механизм коллективной обороны? Вероятно, нет. Но сам факт существования соглашения дает сигнал: существует определенная красная линия, за которую лучше не заходить.

Примерно так действует сдерживание и в других системах безопасности. Между Россией и НАТО существует понимание определенной границы. Война идет в Украине, но прямое нападение на страну НАТО создало бы уже совершенно другую ситуацию. Здесь логика похожая: минимизировать возможность перехода региональных конфликтов на следующую ступень эскалации.

– Почему эта идея появилась именно сейчас? Ближний Восток ведь десятилетиями живет в состоянии кризисов.

– Сейчас одновременно сложилось несколько факторов. Продолжается нестабильность в Южном Ливане. Существует потенциал дальнейшей эскалации между Сирией и Израилем. Ухудшается риторика между Израилем и Турцией. Сохраняется угроза новых атак в отношениях Ирана и Саудовской Аравии. Есть хуситы и другие прокси. То есть одновременно возникает сразу несколько потенциальных кризисов.

И стороны, вероятно, пришли к выводу, что необходим собственный механизм, который хотя бы частично будет независим от США.

«Американский зонтик постепенно отходит на второй план»

– Можно ли тогда считать новый пакт признаком ослабления США на Ближнем Востоке?

– В определенной степени. Американский зонтик безопасности постепенно отходит на второй план, а региональные игроки пытаются строить собственные механизмы. Но я бы не сказал, что это обязательно противоречит американским интересам.

Во время первой администрации Трампа США сами активно продвигали идею условного «ближневосточного НАТО». Тогда предполагалось, что оно будет в значительной степени направлено на сдерживание Ирана и, возможно, включать Израиль. Сейчас сформировалась другая конструкция – без непосредственного участия США.

Но результат отчасти отвечает давней американской цели: региональные государства сами берут на себя больше ответственности за безопасность, а Вашингтону не нужно настолько глубоко вовлекаться во все процессы.

– Почему тогда прежние попытки построить коллективную систему безопасности на Ближнем Востоке в основном не работали?

– Потому что здесь очень сложно создать единую архитектуру. У Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива тоже существуют определенные механизмы коллективной защиты и даже совместного ПВО. Но реально они применялись крайне ограниченно. Подобные идеи были и у Лиги арабских государств.

Проблема в том, что разные страны очень по-разному определяют собственную безопасность. Особенно ярко это видно на примере Израиля. Границы пространства, которое Израиль считает критическим для собственной безопасности, постепенно расширяются. Одновременно Турция все больше становится именно ближневосточной державой. Поэтому интересы крупных игроков начинают пересекаться.

От соперничества Анкары и Эр-Рияда к союзу

– Еще недавно Турция и Саудовская Аравия сами были конкурентами. Как им вообще удалось прийти к такому соглашению?

– Это очень важный фактор. В 2017 году во время блокады Катара Турция заняла позицию, совершенно отличавшуюся от саудовской. Анкара поддержала Доху и критиковала страны, участвовавшие в блокаде. Серьезные разногласия существовали по Египту, Сирии, Ливану. Была и конкуренция за лидерство в суннитском мире. Но отношения постепенно стали нормализоваться.

Один из показателей – закупки Саудовской Аравией турецких беспилотников. При этом Пакистан уже около сорока лет развивает очень тесное военное сотрудничество с Саудовской Аравией. Пакистанские военные находились на саудовской территории, саудовские военнослужащие проходили подготовку в Пакистане. Поэтому этот союз не появился из ничего. Конструкция формировалась постепенно.

– Если говорить прямо: против кого создается этот пакт? Прежде всего против Ирана?

– Я бы не сводил все к Ирану. Для Саудовской Аравии действительно существует иранский фактор. Но одновременно нельзя забывать Израиль и общую дестабилизацию региона. Для Турции израильский фактор сегодня тоже становится все более значимым.Поэтому я рассматриваю этот формат как попытку сдерживать сразу несколько возможных сценариев эскалации. Иран – только один элемент этой конструкции.

Дает ли Пакистан Саудовской Аравии ядерный зонтик

– Один из самых чувствительных вопросов – ядерное оружие Пакистана. Получает ли Саудовская Аравия хотя бы косвенные ядерные гарантии?

– Нет. Пакистан и раньше подчеркивал, что его ядерный зонтик не распространяется на другие государства. Он связан прежде всего с его собственной безопасностью и противостоянием с Индией.

Но сам фактор ядерного оружия, конечно, никуда не исчезает. На Ближнем Востоке существует риск новой гонки вооружений. Если ядерное оружие появится у Ирана, тогда резко возрастет вероятность того, что аналогичные возможности захотят получить Саудовская Аравия и, возможно, Египет. Поэтому вся региональная система сдерживания может измениться.

– Как тогда на потенциальное усиление этого союза будут смотреть Израиль и Иран?

– Именно через призму сдерживания. Израиль уже показал, что способен проводить военные операции далеко за пределами собственной территории. Это заставляет другие государства искать альтернативные механизмы безопасности.

Поэтому я бы еще раз подчеркнул: в основе нового пакта стоит не столько идея «мы против кого-то», сколько сигнал – существуют границы, за которыми включаются дополнительные механизмы ответа.

Турция: одновременно НАТО, исламский пакт и ОТГ

– Турция остается членом НАТО. Не возникнет ли однажды ситуация, когда обязательства перед разными союзами заставят Анкару выбирать?

– Возможность противоречий существует, особенно если говорить о потенциальном конфликте Турции и Израиля.

У Израиля тесные отношения с США и западными государствами. Поэтому в случае прокси-конфликта между Турцией и Израилем, например, в Сирии, Ливане или Ираке, Анкара вряд ли может автоматически рассчитывать на поддержку союзников по НАТО.

Именно ограничения НАТО подталкивают Турцию к другим форматам. Но я не считаю этот пакт альтернативой НАТО. Скорее, Турция пытается одновременно участвовать в максимальном количестве многосторонних структур: НАТО, новом оборонном пакте, Организации тюркских государств. Кроме того, она проявляет интерес к ШОС. Это повышает ее стратегическую значимость.

– Может быть, в действительности этот союз вообще не столько про территориальную оборону, сколько про логистику, энергетику и транспортные коридоры?

– В значительной степени так и есть. Посмотрите на потенциальные проекты между Ближним Востоком и Европой. Есть идея газового маршрута из Катара через Сирию в Турцию. Есть транспортные проекты через Ирак. Есть маршруты, которые должны соединять Саудовскую Аравию с Турцией и далее Европой. Одновременно развивается проект Индия – Ближний Восток – Европа, который предполагает использование израильской инфраструктуры. В результате появляются конкурирующие транспортные коридоры.

И Сирия здесь превращается в ключевое пространство конкуренции. Через нестабильность в Сирии можно влиять как на турецкие, так и на израильские инфраструктурные проекты. Поэтому безопасность становится необходимым условием реализации огромных экономических проектов.

– Что тогда каждая из трех стран приносит в этот союз?

– У Турции сильный военно-промышленный комплекс и большой опыт участия в конфликтах – Сирия, Ирак, Карабах и другие направления. У Саудовской Аравии огромные финансовые возможности. У Пакистана – значительный военный потенциал, многочисленная армия, опыт подготовки кадров. Поэтому здесь действительно есть определенная взаимодополняемость.

– Может ли к союзу присоединиться Египет, Катар, ОАЭ, Азербайджан или даже страны Центральной Азии?

– Пока участникам сначала необходимо апробировать этот формат. Они должны понять границу сдерживания: при каких условиях механизм запускается, какие инструменты используются, какие органы будут координировать работу. Пока это не определено, говорить о широком расширении рано.

Но вступление Египта действительно обсуждается. Оно значительно повысило бы статус пакта. Что касается Центральной Азии, нашим странам сейчас важнее думать о собственной архитектуре безопасности.

– То есть Центральная Азия должна создавать что-то подобное?

– Не обязательно военный союз. У Казахстана и Узбекистана уже существуют документы о союзнических отношениях. Есть механизмы консультаций, координации и взаимной поддержки. Есть региональные документы о добрососедстве.

Можно говорить о постепенном формировании собственной архитектуры безопасности Центральной Азии – причем без участия третьих сторон, только между пятью государствами региона. То, что происходит сегодня на Ближнем Востоке, показывает: нельзя всегда рассчитывать исключительно на внешнюю помощь.

– Если этот союз будет укрепляться, как это может сказаться на Казахстане?

– Мы можем увидеть дальнейшее расширение ближневосточной повестки Турции.

Она постепенно становится все более выраженной ближневосточной державой. Усиливается исламский компонент ее риторики. Потенциально это может проявляться и в Организации тюркских государств.

Турция, Саудовская Аравия и Пакистан могут активнее координировать внешнеполитические позиции и затем продвигать их в отношениях с Центральной Азией. Например, по Индии и Пакистану. Или по Израилю и Палестине. И здесь позиции Казахстана далеко не всегда будут совпадать с позициями этих государств.

– То есть Казахстану станет сложнее сохранять многовекторность?

– Вопрос становится действительно сложнее. Казахстан поддерживает отношения с Индией и Пакистаном, Израилем и Турцией, Россией, Китаем, арабскими государствами. Но сами эти партнеры все чаще оказываются по разные стороны различных конфликтов.

Поэтому многовекторность сегодня фактически сводится к способности продолжать сотрудничество со всеми даже тогда, когда они не сотрудничают друг с другом. Возможно, самой концепции многовекторности Казахстану со временем понадобится определенный ребрендинг.

– Но внутри самого союза слишком много противоречий. Не получится ли, что он будет существовать только на бумаге и вспоминать о себе во время очередного кризиса?

– Такой риск есть. Но я бы не недооценивал сам факт его появления. Еще недавно между Турцией и Саудовской Аравией существовали очень серьезные противоречия. И то, что они смогли прийти к подобному формату вместе с Пакистаном, уже само по себе существенно. Ранее коалиции на Ближнем Востоке в основном строились либо вокруг арабской идентичности, либо по географическому принципу. А здесь объединились три очень разных государства из разных частей исламского мира. Даже символическое место подписания – Мекка – имеет значение.

Дальнейшее развитие будет зависеть прежде всего от внешних факторов: Израиля, Ирана и, вероятно, отношений Индии и Пакистана. Если между ними возникнет новая серьезная война и Исламабад официально обратится за поддержкой, будет очень интересно посмотреть, смогут ли Турция и Саудовская Аравия остаться в стороне.

Поэтому главный смысл соглашения, на мой взгляд, заключается не в том, чтобы три страны обязательно вместе вступили в следующую войну. Наоборот – в том, чтобы сама перспектива их совместной реакции помогла эту войну предотвратить.

Иллюстрация на обложке сгенерирована с помощью ИИ

▶