Недостающий компонент европейской «жесткой силы»

Европа перевооружается, и это не рано. Мало того, что Соединенные Штаты практически прекратили поддержку Украины перед лицом продолжающейся российской агрессии, так теперь президент Дональд Трамп объявил о вывод американских войск из Германии. Приверженность Америки европейской безопасности никогда не казалась столь хрупкой.

На протяжении десятилетий казалось, что вопрос коллективной безопасности в Европе решен. НАТО, с США в центре, было окончательной гарантией европейской безопасности. Как Генри Киссинджер объяснил более 60 лет назад, США – как при президентах-республиканцах, так и при президентах-демократах – поощряли эту зависимость, чтобы обеспечить бесспорное американское лидерство. Европа с более развитыми военными возможностями была бы более напористой, а в эпоху холодной войны американские политики хотели сохранить контроль над процессом принятия решений.

Европа согласилась с этой стратегией, поскольку она позволяла перенаправлять средства с нужд безопасности на внутренние приоритеты. Даже когда США – обремененные дорогостоящими войнами в Афганистане и Ираке и стремящиеся перенести свой стратегический фокус в Азию – начали поощрять Европу брать на себя большую ответственность за собственную оборону, Европа тянула время, а расходы на оборону оставались значительно ниже порога в 2 % ВВП, который должны были соблюдать все члены НАТО. В результате европейские вооруженные силы оказались недофинансированными и имели ограниченную боеготовность, а оборонная промышленность была фрагментирована, с трудом достигала необходимого масштаба и практически не обладала способностью к устойчивым стратегическим действиям.

Полномасштабное вторжение России в Украину в 2022 году резко высветило эти слабые места, и тогдашний президент США Джо Байдена своей противоречивой реакцией на конфликт ясно продемонстрировал риски зависимости от США. Учитывая, что предшественник Байдена, Трамп, провел свой первый срок, резко критикуя НАТО за эту зависимость – и во время второго срока он взялся за эту тему еще более агрессивно – сомнений больше не оставалось: Европе нужно было навести порядок в своих стратегических делах.

Всего через три дня после российского вторжения тогдашний канцлер Германии Олаф Шольц выступил со своей знаменитой речью «Zeitenwende» (исторический поворотный момент), в которой он обязался значительно увеличить оборонные расходы своей страны. Вслед за ним правительства по всему континенту, от Испании до Польши, последовали его примеру и также увеличили свои расходы. В то же время Европа преодолела 25-летнее нежелание противостоять России и возглавила укрепление восточного фланга НАТО.

В более широком смысле ЕС начал играть все более заметную роль в международных дискуссиях по вопросам внешней политики и безопасности, создавая образ более интегрированного европейского стратегического лидерства. Но что действительно выделяется, так это действия Европейской комиссии, которая под руководством председателя Урсулы фон дер Ляйен, начала проводить политику в сферах, выходящих далеко за пределы ее компетенции.

В частности, в рамках инициативы « » Комиссия приступила к созданию механизма координации инвестиций в оборонную сферу между правительствами стран-членов ЕС и укреплению промышленной базы Европы. Европейский оборонный фонд, например, в 2021–2027 годах направит почти 7,3 млрд евро (8,6 млрд долларов) на содействие совместным исследованиям, разработкам и закупкам в таких критически важных областях, как космос, кибербезопасность и оборонные системы.

Кроме того, инициатива «Безопасность для Европы» , запущенная в прошлом году, предоставит государствам-членам до 150 млрд евро в виде кредитов с длительным сроком погашения и на выгодных условиях для инвестиций в оборонный потенциал. Европейская стратегия оборонной промышленности представляет собой план таких усилий.

Трещина в (пере)вооружении Европы

Но даже несмотря на то, что ЕС берет на себя ведущую роль в финансировании, координации и регулировании европейского оборонного сектора, договоры ЕС передают решения по оборонной политике и применению силы почти исключительно в руки государств-членов. Более того, военное планирование, структуры командования, оперативная доктрина и оперативная совместимость по-прежнему в подавляющем большинстве ориентированы на НАТО. Европейские вооруженные силы по-прежнему говорят на оперативном языке Атлантического альянса, а не на языке институтов ЕС.

Таким образом, хотя ЕС стремится создать механизм европейской коллективной обороны – увеличивая финансовые ресурсы, углубляя промышленную координацию и расширяя технологические возможности – у него нет коллективной стратегии и практически нет возможностей для ее создания. Европа постепенно создает финансовые и промышленные основы военной мощи, не устанавливая при этом четкой политической власти, способной ею руководить.

Эта динамика проявилась в ходе войны на Украине. Безусловно, ЕС продемонстрировал замечательную сплоченность на этом фронте, введя несколько раундов санкций против России, мобилизовав масштабную финансовую помощь для Украины и финансируя поставки военного оборудования в Украину через такие механизмы, как Европейский фонд мира. Но это отражает сильную политическую согласованность между европейскими правительствами, а также остатки американского лидерства в рамках НАТО, а не стратегическое лидерство ЕС.

Фактически, стратегическое направление военных действий определяется в основном за пределами рамок ЕС. Военное планирование осуществляется преимущественно через НАТО или через неформальные коалиции правительств стран-союзниц. Решения о крупных системах вооружения – от средств противовоздушной обороны до средств нанесения ударов на большие расстояния – согласовываются между столицами стран, а не через структуры ЕС. Несоответствие очевидно. Самая важная политика Европы в области безопасности за последние десятилетия частично финансируется за счет европейских инструментов, но не направляется европейскими институтами.

В подходе к войне в Иране также отсутствует согласованная стратегическая концепция ЕС. Государства-члены в целом разделяют цель не допустить приобретения Ираном ядерного оружия, а также заинтересованы в предотвращении более широкой войны на Ближнем Востоке, которая могла бы еще больше дестабилизировать энергетические рынки и усугубить риски для безопасности на южном фланге Европы. Кроме того, они особенно озабочены тем, чтобы не допустить повторения массового притока иммигрантов, который последовал за началом гражданской войны в Сирии.

В более широком плане европейская дипломатия на Ближнем Востоке долгое время осуществлялась в основном через национальные каналы. Например, переговоры по иранской ядерной программе велись «E3»: Францией, Германией и Великобританией. (В настоящее время даже эти страны не участвуют: Трамп отстранил всю Европу, предоставив Пакистану и Турции второстепенную роль в переговорах.)

Столкновение культур

Создание единой европейской стратегической структуры – это вопрос не только институционального дизайна, но и нахождения баланса между различными национальными стратегическими культурами. Возьмем, к примеру, Германию, которая сейчас расширяет свою оборонную промышленную базу с невиданной с начала 1960-х годов скоростью. Опираясь на удивительно широкий национальный консенсус, правительство осуществляет беспрецедентное заимствование – чему способствует ослабление предусмотренного конституцией Schuldenbremse («тормоза долга», ограничивающего годовой дефицит) – и развивает более тесные связи с оборонной промышленностью. Под руководством канцлера Фридриха Мерца Германия также создала специальный фонд в размере 500 млрд евро на развитие инфраструктуры в течение следующих 12 лет.

Однако остается неясным, как именно это перевооружение вписывается в европейские рамки. Несмотря на признание критической важности европейского стратегического потенциала, немецкие лидеры пока не избавились от своих трансатлантических рефлексов, хотя едва продуманная война Трампа с Ираном и растущая личная антипатия к Мерцу ставят под сомнение привычное принятие решений США. Результатом является постоянная напряженность между чувством европейской ответственности Германии и ее стремлением утвердить национальное лидерство – амбивалентность, глубоко укоренившаяся в политической культуре современной Германии.

Франция, благодаря наследию независимой внешней политики и политики безопасности, оставленному генералом Шарлем де Голлем в 1960-х годах, выглядит более уверенной. При президенте Эммануэля Макронаединственная ядерная держава в ЕС поделилась планом по расширению своего ядерного зонтика, чтобы охватить Бельгию, Данию, Германию, Грецию, Нидерланды, Польшу и Швецию, а также Великобританию. Но условия этой договоренности остаются неясными – возможно, намеренно – и механизм принятия решений, который будет ее регулировать, остается неопределенным.

Испания испытывает собственные внутренние противоречия. Страна по-прежнему прочно стоит на позициях НАТО, поддерживает европейские оборонные инициативы и связана своими стратегическими обязательствами. Однако риторика премьер-министра Педро Санчесапо вопросам безопасности часто определяется внутренними предвыборными интересами и слабостью коалиционного правительства. Таким образом, она отражает общественное мнение, критически настроенное по отношению к Трампу (не в последнюю очередь из-за более широких антиамериканских и антиизраильских настроений) и чувствующее себя далеким от войны на Украине и проблем безопасности Центральной и Северной Европы. Существует также ощущение, что угрозе нестабильности в Северной Африке уделяется недостаточно внимания как в НАТО, так и в ЕС.

Реакция Испании на войну с Ираном иллюстрирует эту сдержанную позицию. Хотя правительство Санчеса резко осудило войну, оно участвовало в развертывании сил союзников, например, направив фрегат «Кристобаль Колон» в восточное Средиземноморье в рамках импровизированного щита для защиты восточных членов НАТО и ЕС.

Опасность успеха

Риск для Европы заключается не столько в том, что оборонные инициативы ЕС потерпят неудачу. Напротив, вполне вероятно, что многие из них увенчаются успехом, и континент постепенно будет развивать более мощную оборонную промышленность и совершенствовать военный потенциал. Но существует вполне реальная опасность того, что Европа в конечном итоге получит своего рода оборонный союз – систему финансирования и создания военной мощи – без политической власти, способной принимать стратегические решения о том, когда и как ее использовать.

Такое неоднозначное стратегическое положение может сделать Европу более уязвимой, чем когда-либо делала ее зависимость от США. По крайней мере, США до эпохи Трампа были полностью привержены поддержанию европейской стабильности и безопасности. Внешние игроки, от которых Европа может оказаться зависимой в плане претворения своих новых возможностей в стратегические действия, могут оказаться не такими приверженными. А временные коалиции государств-членов могут оказаться неуправляемыми и неспособными в полной мере использовать коллективный потенциал ЕС.

В то время как перевооружение в конечном итоге является технической задачей, принятие стратегических решений – это задача политическая. В условиях все более нестабильной международной обстановки, характеризующейся войной в Украине, затяжными кризисами на Ближнем Востоке и обострением конкуренции между великими державами, Европа может вскоре обнаружить, что одного наличия нужных инструментов недостаточно.

Авторские права: Project Syndicate, 2026. www.project-syndicate.org