Недовольство казахстанцев растет, но дорастет ли оно до массовых протестов?

Не протест, а накопленное недовольство. Не политический выбор, а растерянность. Не общественный запрос, а реконфигурация сверху. Казахстан входит в новую общественно-политическую фазу, контуры которой пока лишь проступают. Социолог, президент общественного фонда «Стратегия» Гульмира Елеуова в интервью Exclusive.kz рассказала, что происходит с обществом, партиями и избирателем.

Протест – не диагноз. Диагноз – накопленное недовольство

– Если смотреть на ситуацию глазами социолога, как сегодня меняется наше общество? Произошли ли за последние полгода–год заметные изменения?

– Думаю, слишком больших изменений, о которых можно было бы говорить, как о качественном переломе, пока не произошло. Но, на мой взгляд, привычка рассматривать наше общество как общество переходного периода начинает играть с нами злую шутку. Мне кажется, от этого взгляда уже пора отказываться.

Сегодня это уже почти взрослое, нормальное общество, живущее по собственным законам. И эти законы всё заметнее влияют на базовые процессы в экономике, социальной и политической сферах. Я бы не назвала это просто стабильностью, хотя слово хорошее. Скорее речь о стабилизации как процессе: значительная часть населения уже пришла к определённому равновесию, люди заняли свои социальные ниши.

Если посмотреть даже на крупные внутренние миграционные процессы, они уже не так заметны, как раньше. В городах постепенно устаканивается социальная структура. То есть мы уже можем говорить о казахстанском обществе как о сложившейся реальности, которую нужно внимательно изучать, понимать и на основе этого уже делать прогнозы.

– Многие эксперты – и не только диванные, но и вполне серьёзные – говорят о неизбежном росте протестных настроений в стране. Вы видите признаки этого?

– Очень часто, когда говорят о «росте протестных настроений», не вполне понятно, какой именно смысл вкладывается в это понятие. Мне кажется, слово «протестные» в данном случае не совсем точное. Корректнее говорить о росте недовольства, снижении социального оптимизма, ухудшении социального самочувствия. Это разные стадии общественного состояния.

Затем это может перерасти в социальную напряжённость. Но для социальной напряжённости недостаточно только недовольства уровнем жизни или материальным положением. Важен ещё один фактор – недовольство действиями власти, особенно правительства.

И вот переход от напряжённости к протестности совсем не автоматический. Во-первых, грамотные и квалифицированные действия властей могут эту напряжённость купировать, потому что она локализована во времени и не обязательно перерастает во что-то большее. Во-вторых, если такие моменты упускаются, напряжение действительно может прорываться в отдельных точках.

Такие протестные проявления необходимо постоянно анализировать, потому что любой протест – это сигнал о том, что в обществе есть нездоровые процессы, которые требуют разрешения.

Если говорить об общей картине, то рост недовольства действительно заметен. Особенно в той социальной группе, которая традиционно считалась опорой президента – среди малого предпринимательства. Для многих людей именно этот сектор был возможностью не просто выживать, а жить вполне достойно. И налоговые изменения, безусловно, затронули интересы этого класса. Хотя официальные заявления, разумеется, звучат куда более оптимистично.

– На основании чего вы делаете вывод, что предприниматели стали менее лояльны к действующей власти?

– Осенью у нас было исследование, посвящённое микропредпринимательству в городах. Мы пытались понять, что это: вынужденная стратегия выживания или проявление предпринимательской, креативной энергии. Опрос проводился в шести городах, и уже тогда были заметны тревожные сигналы.

Почти везде сами предприниматели не хотели, чтобы их дети шли в эту сферу. Более того, и многие родители в целом не видят предпринимательство как желательный путь для следующего поколения. А это очень показательный маркер. Фактически в том отчёте мы уже говорили о снижении предпринимательского потенциала в Казахстане.

AMANAT: кто станет вторым игроком?

– Как вы думаете, какая партия сегодня была бы действительно востребована обществом?

– Если смотреть на наши многолетние данные, накопленные в ходе избирательных кампаний – на входе и на выходе, – уже просматриваются вполне понятные электоральные пояса. Хорошо видно, в каких регионах сосредоточена базовая поддержка АМАНАТ.

На это, как мне кажется, влияет сразу несколько факторов: структура занятости, наличие крупных трудовых коллективов, состав населения, в том числе этнический. Например, моя рабочая гипотеза состоит в том, что в регионах с более высокой долей русскоязычного населения поддержка АМАНАТ традиционно выше. Возможно, это инерция политических установок, сложившихся ещё в период Назарбаева. У АМАНАТ по-прежнему достаточно сильные позиции, уровень поддержки может составлять около 35%.

Но картина сильно зависит от регионов. Есть области, где поддержка партии заметно ниже. Например, в Туркестанской сильны позиции партии «Ауыл». Это крупнейшая область страны с очень большим и при этом дисциплинированным электоратом. Интересна в этом смысле и Жамбылская область, где тоже складывается своя особая электоральная картина.

– Новая партия «Әділет» может ответить на общественный запрос?

– Самого чёткого общественного запроса в данном случае я не вижу. Скорее, если вернуться к теме реформ, возникает ощущение, что изменения инициируются элитами.

Мы наблюдаем масштабные политические преобразования: обсуждение изменения парламентской модели, трансформации представительной системы, конституционные изменения, новые институциональные конструкции. Всё это достаточно серьёзные процессы.

Например, если говорить об упразднении Сената, то пока не до конца понятно, к каким последствиям приведёт сокращение регионального представительства. Закон о «Қазақстан Халық Кеңесі» тоже пока не даёт исчерпывающего ответа на вопрос, как именно будет работать новая система, кроме общего понимания, что в неё будут вовлечены маслихаты и общественные советы.

На этом фоне вполне логично предположить, что вслед за институциональными изменениями может меняться и партийная конструкция. Мы ведь уже проходили через модель фактически однопартийного парламента. После 2007 года партийная система в определённый момент практически свелась к доминированию одной силы, а остальные партии оказались в состоянии политической пассивности.

То, что формально называлось многопартийностью, по сути скорее напоминало полуторапартийную систему с доминирующей партией АМАНАТ и несколькими малыми игроками. Если смотреть на логику нынешних преобразований, теоретически возможен переход к двухпартийной или, как это иногда называют, двух с половиной партийной системе. Это модель, где есть одна доминирующая сила, один основной конкурент и ещё одна меньшая партия, способная в определённых условиях участвовать в формировании коалиционного большинства.

В этом смысле появление новых партий, включая «Әділет», можно рассматривать как часть более широкой политической реконфигурации, а не как прямой ответ на уже сформированный общественный запрос.

– Это, наверное, была бы идеальная модель. Тогда происходящее хотя бы приобрело какой-то смысл: создаются две партии, но при важнейшем условии – они действительно конкурируют. Я просто боюсь, что никакой конкуренции не будет.

– А вот здесь я с вами не соглашусь. В классических двухпартийных или двух с половиной партийных системах конкуренция неизбежна, но она не обязательно носит принципиальный характер.

Как правило, такие партии конкурируют не по базовым вопросам, а скорее по отдельным акцентам. В целом они всё равно находятся в русле одного политического видения – условно, демократии, прогресса, Конституции, общих правил игры. А спорят уже о том, как именно эти цели реализовывать, какие темы выносить вперёд, на каких группах избирателей делать акцент. И вот этого мы пока не видим.

Условно говоря, об этом можно судить по тому, что огромная часть наших респондентов очень часто выбирает ответ «затрудняюсь ответить» – так вот в данном случае я сама затрудняюсь ответить. Я понимаю, что такое АМАНАТ. Понимаю, что такое «Ауыл», потому что вижу, кто их электорат, откуда берутся их проценты, насколько он устойчив и может ли нарастать. Более или менее понятно, что такое «Ақ жол». А вот, например, партия Respublica мне менее понятна, хотя она заняла третье место.

В этой истории важно, чтобы «Әділет» гораздо чётче заявил, кто он. Если мы рассуждаем политтехнологически, конструируя некую новую политическую реальность, тогда в этом действительно может появиться смысл. Но сложно представить, что партия, созданная в мае, просто заменит АМАНАТ. Для этого нужно буквально разломать всю существующую конструкцию.

Поколение сэндвича

– Как вы считаете, может ли партия без яркого лидера быть успешной?

– Да, это действительно проблема, особенно если учитывать, насколько у нас политика персонифицирована – и партийная в том числе. Иногда отсутствие ярких лидеров связано с тем, что в публичную политику приходят люди, чья предыдущая работа не требовала постоянной публичности, умения много и убедительно говорить, быть заметными. Со временем такие навыки, конечно, нарабатываются, но иногда этот процесс оказывается слишком долгим. Так что здесь я с вами соглашусь: проблема есть.

– А не является ли институт партий в каком-то смысле уже архаикой? Этот механизм просуществовал несколько столетий, но сейчас XXI век, цифровые технологии. В TikTok, Facebook или Instagram вполне можно собрать сообщество с понятными ценностями, устойчивой коммуникацией и лояльным электоратом. Может быть, это и есть новая политическая модель?

– Такой взгляд действительно существует, особенно в европейских странах, где цифровую активность трактуют очень широко. Иногда даже лайк или репост уже рассматриваются как форма гражданского участия. Но мне ближе более узкое понимание. Всё-таки цифровая активность и полноценное гражданское или политическое участие – не одно и то же.

Для меня, например, более показательный маркер – петиционная активность. Подписание петиций уже можно рассматривать как осознанное цифровое гражданское участие. И здесь картина не слишком впечатляющая.

Во-первых, само государство выстроило достаточно жёсткие правила игры: множество ограничений по тематике, сложная модерация, высокий порог входа. Запустить петицию непросто. Во-вторых, если смотреть на результаты, только четыре петиции смогли набрать 50 тысяч подписей, и ни одна из них в итоге не была принята.

Если сравнить это с системой e-Otinish, разница колоссальная. Там речь идёт о миллионах обращений – только за 2025 год около 5,7 миллиона. Но это в основном индивидуальные запросы: пожаловаться, решить личную проблему, добиться конкретного ответа от государства. То есть в TikTok и других соцсетях люди, безусловно, проявляют себя, но это прежде всего цифровая активность.

– А кто они – этот ничейный электорат, эта условная «партия затруднившихся с ответом»? Кто эти люди?

– Чаще всего это горожане среднего возраста. Если говорить о наиболее чувствительной группе, то это люди примерно от 35 до 45 лет. Именно здесь мы видим один из самых высоких уровней недовольства.

Я недавно занималась исследованием идентичности и обнаружила тревожный момент: в этой группе меньше половины респондентов в первую очередь идентифицируют себя как граждан Казахстана. А ведь это, казалось бы, самая ресурсная часть общества – зрелые, активные, социально состоявшиеся люди.

Часто это те, кто к определённому возрасту уже достиг каких-то целей: построил карьеру, приобрёл жильё, выстроил привычный образ жизни. Но дальше они перестают видеть понятные траектории роста. И именно в этот момент накапливается внутреннее напряжение.

К этому добавляется так называемый эффект сэндвича: подрастают дети, остро встают вопросы качества среднего и высшего образования, расходов, будущего семьи. И человек оказывается зажат между собственными обязательствами, профессиональным давлением и тревогой за следующее поколение.

Но это не обязательно протестный электорат. Скорее, это люди в состоянии напряжения и разочарования. Как правило, они не стремятся идти в партийные структуры или политически организовываться. Их реакция другая: усилить трудовую активность, искать дополнительные источники дохода, онлайн-работу, варианты переезда.

Это точно не молодёжь – она в гораздо большей степени заражена апатией и дистанцированностью от политики. Причём не всегда даже в осознанном виде: многие просто не воспринимают выборы как значимый для себя процесс. При этом я бы не называла эту группу протестной. Если говорить о действительно протестно настроенном сегменте, то это, как правило, не более 5%, хотя цифры могут варьироваться. И даже здесь речь чаще о протестных настроениях, а не о готовности реально выходить на протест.

А вот «партия затруднившихся с ответом» гораздо шире. Это люди, которые не отвергают саму систему выборов. Они готовы участвовать, готовы взаимодействовать с государством, но не понимают, за кого голосовать, потому что партии кажутся им слишком похожими. Поэтому их выбор нередко формируется буквально в последний момент – уже в кабинке для голосования. И что именно в этот момент повлияет на решение, предсказать бывает крайне сложно.

Иллюстрация на обложке сгенерирована с помощью ИИ