Первый казахстанский «единорог»: случайность или начало триумфа?

Казахстан появился на глобальной технологической карте, но собственной венчурной системы у него по-прежнему нет. Деньги в стране есть, таланты есть, но между идеей и масштабированием – пропасть. Стартапы вынуждены искать капитал за пределами страны, потому что внутри его просто не хватает. Об этом Exclusive.kz поговорил с Муратом Абрахмановым, которого называют «отцом» венчурного бизнеса.

Технологический бэкграунд привёл в венчур

– Вас часто называют «отцом» венчурного бизнеса в Казахстане. Как вы к этому пришли, откуда у вас появилась такая экзотическая идея для нашей части света?

– Я всю жизнь занимался технологическим бизнесом – телекоммуникациями, IT, индустриальным инжинирингом, поэтому переход в инвестиции был для меня органичным. После более чем 30 лет в бизнесе я понял, что мне уже не так интересно самому вести проекты. Зато накопился большой опыт работы с технологическими командами, появилось желание делиться им, помогать молодым предпринимателям.

Триггером стал пересмотр своей стратегии примерно в 2012 году. Я понял, что все мои активы сосредоточены в Казахстане, а это рискованно. Поэтому первой задачей стала географическая диверсификация.

Я решил делать то, что умею, и начал смотреть венчурные проекты. Тогда в Казахстане их почти не было, поэтому я работал с фаундерами из Украины и России, которые выходили на международные рынки. С 2014 года начал активно инвестировать за рубежом, у меня до сих пор сильный портфель украинских компаний.

Примерно с 2015 года венчурная индустрия начала развиваться и в Казахстане. Одним из первых проектов, в который я инвестировал, была Choka Family Group, затем появились и другие.

– В данном случае, наверное, уместно сказать, что хороший пример тоже заразителен. Мы видим, что цифры растут. Только за прошлый год рынок венчурного финансирования увеличился втрое. С чем вы это связываете?

– Важно понимать, что около 97% венчурных инвестиций в Казахстане – это частные, негосударственные деньги. В 2025 году объём рынка достиг $209 млн, и примерно половина этой суммы пришлась на инвестиции в Higgsfield.

– Higgsfield – действительно уникальная история. Вы были одним из первых инвесторов и, по сути, стояли у истоков проекта. Как вы их разглядели, почему поверили именно в них? Сегодня это уже, можно сказать, позитивный шок для Казахстана: отечественная компания за короткое время практически стала единорогом, причём в высокотехнологичной и конкурентной сфере. Как это произошло?

– На самом деле у истоков стояли Ерзат Дулат с Алексом Машрабовым. Я познакомился с Ерзатом ещё до появления компании, он пришёл с идеей и наработками: фреймворком для оптимизации обучения нейросетей. Он – один из лучших специалистов не только в регионе, но и в мире, у него есть собственная библиотека на GitHub, его приглашали работать в OpenAI.

К тому же мы оба выпускники РФМШ, а я всегда поддерживаю ребят из этой школы. Я поверил в него, мы помогли запустить компанию, затем появился кофаундер, и команда выбрала нишу видеогенерации. Сейчас она стремительно трансформируется.

Дальше произошло чудо – феноменальный рост. Но это отражает не только уровень самих фаундеров, а в целом уровень талантов в стране. Сегодня только в Алматы в компании работает около 200 человек и это специалисты мирового уровня. У нас сформировалась прослойка высококвалифицированных специалистов, причём очень молодых. Средний возраст команды – 24–25 лет.

Их уникальность не только в продукте, но и в скорости работы. Команда постоянно тестировала гипотезы, выпускала новые MVP и версии продукта. Такая скорость и трудоспособность стали ключевыми факторами их роста. Формат работы тоже изменился: классического work-life balance в этой сфере почти не осталось. Многие команды работают в режиме 996 – с 9 до 9, шесть дней в неделю.

Higgsfieldдействительно поставил Казахстан на технологическую карту мира.

Это не просто единорог, а компания из одной из самых сложных сегодня сфер – генеративного ИИ в области видео. Такие проекты есть в США, Китае, а теперь и в Казахстане. На этом список стран заканчивается. На нас начали смотреть как на страну талантов, и это очень дорого стоит.

Инвестиция в талант: как распознаются будущие единороги

– Вы создали клуб венчурных инвесторов. Как вы их вовлекли?

–  Мы его запустили примерно года два назад и не только для совместных проектов. Технологии развиваются очень быстро, и не хочется просто сидеть в стороне и наблюдать, как всё происходит. Хочется участвовать, учиться, развиваться, чем мы и занимаемся.

Поток проектов большой, и инвестору нужны свои правила отбора. У нас они есть, хотя и не жёсткие. Например, возраст фаундеров. Раньше ориентировались на 27–40 лет, сейчас диапазон шире – примерно от 23 до 45. Недавно инвестировали в совсем молодых ребят, около 20 лет. Рынок меняется, и мы под это подстраиваемся.

При этом проекты с фаундерами 45+ тоже рассматриваем, но обычно это люди с опытом, у которых это уже не первый бизнес. Возраст даёт много плюсов, но есть и минусы: люди становятся более консервативными, менее гибкими, им сложнее признавать ошибки.

А венчур как раз про это – ошибки здесь нормальны, это часть процесса. Важно быстро их признавать и двигаться дальше.

Венчурная индустрия сформировалась в США ещё в 80-е годы, через неё прошли десятки тысяч проектов, и в целом понятны подходы и правила. Поэтому мы стараемся оценивать стартапы не эмоционально, а через понятные метрики и инструменты.

В первую очередь смотрим на проблему, которую решает стартап. Большая часть проектов закрывается по той простой причине, что делают продукт, который рынку не нужен. У фаундеров есть ощущение, что это востребовано, но часто это иллюзия. Поэтому мы всегда изучаем соответствие продукта реальным потребностям рынка и здесь важны скорость, гибкость и постоянное тестирование.

– На одном из последних форумов глава «Казахтелекома» Багдат Мусин говорил, что помимо технологических стартапов стоит вкладываться и в реальное производство, призывал венчурных инвесторов обратить внимание на этот сектор. Как вы считаете, насколько это рабочая идея?

– Венчур как раз и работает с реальным сектором. Не знаю, откуда взялось представление, что это что-то «про IT в вакууме». На самом деле венчур делает продукты, которые нужны рынку, и работает во всех отраслях, в том числе в промышленности.

Другой вопрос – в структуре нашей экономики. Около 65% реального сектора аффилировано с государством, квазигоссектор работает без полноценной конкуренции. А значит, вопрос эффективности там часто просто не стоит. А венчур как раз про эффективность – он её повышает. Если посмотреть на США 80-х годов, когда началось активное финансирование венчура, производительность труда там значительно выросла и сейчас заметно опережает Европу.

У нас проблема в том, что реальному сектору часто не нужны инновации, ему и так комфортно. Поэтому спроса нет, хотя решения есть: команды делают продукты, но ориентируются на зарубежные рынки.

Сейчас ситуация постепенно меняется. Появляются сильные проекты в области ИИ, которые могут серьёзно трансформировать отрасли, включая промышленность. Мы это обсуждали, в том числе с участием министерства цифрового развития.

Стартапы уходят за капиталом

– В Казахстане создан Фонд фондов венчурных инвестиций. Насколько я понимаю, идея в том, чтобы государство и частный бизнес делили риски. Звучит амбициозно и в целом логично. Но смущает, что туда пока заходят назначенные компании и с заданными условиями. Как вы оцениваете эту инициативу? Может ли из неё что-то действительно получиться?

– Инициатива уже запущена, фонд создан, деньги частично поступили– около $130 млн. Для рынка это серьёзная поддержка, потому что капитала сейчас не хватает. Менеджмент фонда пытается привлекать дополнительные средства от институциональных инвесторов, и это важно. Думаю, у них есть шансы, хотя собрать заявленный объём будет непросто.

Есть вопрос и к модели. Управляющая компания – государственная, и при этом государство выступает скорее миноритарным инвестором. Частные деньги обычно неохотно идут под государственное управление. Логичнее было бы, если бы государство выступало якорным инвестором в частном фонде с независимым управлением – так это обычно работает. Если же фонд остаётся государственным, тогда и финансирование должно быть полностью государственным. Сейчас модель ещё в процессе настройки.

В целом это позитивный шаг. Рынок давно говорит о нехватке денег, и государство на это отреагировало. Но одного такого фонда недостаточно, нужно несколько и желательно с частным управлением. Плюс встаёт вопрос: кому давать деньги. Есть 5–6 фондов с опытом, но этого мало. Нужно выращивать новых управляющих, давать им небольшие якорные инвестиции, чтобы они могли собирать деньги с рынка и нарабатывать трек-рекорд.

Важно также развивать инвестиции бизнес-ангелов. Сейчас доля государства в венчуре у нас всего около 2–3%, это очень мало. Для сравнения: в ЕС государственное участие может доходить до 50%. Если смотреть шире, объём венчурных инвестиций на душу населения в Казахстане – около $10, в Израиле – около $1000. Разница большая.

При этом в стране есть ресурсы: депозитная база порядка $70 млрд, но в венчур направляется лишь малая доля – примерно $30 млн от бизнес-ангелов. В других странах этот сегмент стимулируется, в том числе налоговыми мерами. Если государство само не инвестирует активно, оно может хотя бы создавать такие стимулы. У нас же пока даже базовых механизмов поддержки для бизнес-ангелов фактически нет.

– На депозитах внутри страны лежит большой объём денег, то есть внутренние инвестиционные ресурсы есть. Видимо, вопрос в доверии к таким инструментам, как стартапы, и в отсутствии стимулов и гарантий. Хотя понятно, что в венчуре гарантий в принципе не бывает. Как вы считаете, как сейчас должна выстраиваться инфраструктура этого рынка?

– Да, это действительно важно. Я согласен с тем, что у нас есть деньги на ранние стадии – pre-seed и seed. Но уже на раунде Хороший пример – Choco Family. Им нужно было поднимать следующий раунд, больше $10 млн, а таких инвесторов внутри страны не оказалось. В итоге компания пошла по другому пути.

При этом у команды был большой потенциал, они могли вырасти в гораздо более крупный бизнес. История в итоге завершилась успешно, проекты нашли своего покупателя, но при наличии капитала внутри страны компания могла бы масштабироваться дальше. И эта проблема до сих пор не решена – таких денег на рынке по-прежнему нет.

Главный риск – не отставание, а промедление

– Вы сказали, что на рынке уже есть фонды с опытом. Могли бы они масштабироваться, привлекать больше денег и завоёвывать доверие инвесторов?

– Фонды у нас есть, у них уже есть достаточный опыт. Но есть международная практика: чтобы в фонд зашли крупные институциональные инвесторы – например, структуры Всемирного банка, – должен быть выполнен ряд условий.

Во-первых, это должен быть уже не первый фонд, а как минимум второй, с подтверждённым опытом. Во-вторых, обязательно нужен якорный местный институциональный инвестор. Таким инвестором может выступать, например, «Казахстанская инвестиционная корпорация» в группе «Байтерек» – это как раз их функция, поддержка локальных фондов. Потому что международные институты смотрят на это так: если в вас не инвестируют свои, почему должны инвестировать мы.

– Есть ли у вас планы работать с более консервативной частью нашего инвестиционного сообщества?

– На самом деле, мы уже начали. С этой инициативой пришли в Astana Hub, работаем с госорганами, проводим консультации. Первым шагом стал круглый стол для госкомпаний и ведомств, где мы пытались донести простую мысль: сейчас происходят тектонические, по сути революционные изменения, и времени «подождать и посмотреть» уже нет.

Особенно за последние несколько месяцев появились автономные элементы генеративного ИИ, которые будут серьёзно менять экономику. Мы прямо говорим: действовать нужно сейчас, иначе будет поздно. Это означает внедрение технологий, внимание к вопросам безопасности, развитие регуляторики и инфраструктуры. Одно из узких мест сегодня – энергетика, потому что ИИ требует больших ресурсов.

И в целом ИИ становится стратегическим ресурсом. Стране важно иметь собственные компетенции, экспертов и автономные системы, которые не зависят от внешних решений и могут работать внутри страны, в том числе в сфере безопасности. Мы как раз об этом и говорим, и показываем, что такие инструменты уже есть.

В целом у Казахстана есть сильная сторона – мы в принципе гибкие, быстро адаптируемся и открыты ко всему новому и этим надо пользоваться.

Иллюстрация на обложке сгенерирована с помощью ИИ