После империи: кому принадлежит Орда – истории, памяти или пропаганде?

Недавно российский пропагандист-публицист Никита Мендкович опубликовал статью, в которой назвал казахстанское обращение к наследию Улуса Джучи «громким и одиозным заявлением», а также используя выражения вроде «так называемое Казахское ханство», «фантазии современных идеологов» и «несуществующее наследие».

На первый взгляд это выглядит как историческая полемика вокруг вопроса о преемственности Казахстана по отношению к Улусу Джучи. Но при внимательном чтении становится ясно, что речь идет не столько об истории, сколько о политизированной интерпретации прошлого со стороны российского публициста, регулярно выступающего против суверенных мер государственного строительства в постсоветских странах, где пересмотр советской историографической традиции является одной из ключевых линий формирования современной политической нации.

Золотая Орда и ее наследники

Вопрос о «наследниках» Золотой Орды в строгом смысле не имеет единственного ответа. История не работает как система юридической передачи прав собственности.

Средневековые империи и политии – не говоря уже о древних – не оставляют единственного наследника. Они распадаются на множество территориальных, политических и культурных линии, «нитей», которые входят в «ткань» формирования современных наций, а их последователи по-своему переосмысляют прошлое, опираясь на доставшиеся им «исторические пласты».

Показательно, что ситуация с восприятием наследия империи Чингисхана характерна не только для Евразии. В европейской истории можно вспомнить Каролингскую империю – и этот пример я привожу намеренно для Мендковича и его единомышленникам, в логике, близкой к их европейско- и русоцентричным историографическим традициям, где Европа продолжает восприниматься как естественный эталон «нормальности». Сегодня на наследие Карла Великого в разных формах опираются сразу несколько политических и национальных традиций – прежде всего Франция и Германия, а также ряд других европейских стран. При этом никто не пытается определить единственного «законного владельца» каролингского прошлого: оно распределено между разными национальными историческими нарративами и существует как часть более широкой европейской исторической памяти.

Так происходит и в случае Великой Орды.

В частности, в Казахстане, это наследие, помимо всего прочего, напрямую связано с историей степных чингизидских династий, которые в форме субэтнической группы «төре» сохраняются вплоть до новейшего времени. На протяжении столетий представители этой династийной традиции формировали особую социально-политическую сеть, основанную на принципе чингизидской легитимности, вокруг которой происходили процессы консолидации различных степных сообществ, впоследствии вошедших в состав современного казахского народа.

Роль представителей этого знатного сословия в российский имперский и советский периоды, включая процессы формирования Степного края и движения Алаш-Орды, подробно исследована в историографии. Не случайно представители именно этой социальной группы в значительной степени оказались под особым прицелом советских репрессий.

Обширная Россия – историческое ядро которой выросло из Московского княжества, находившегося в вассальной зависимости от Орды, – также унаследовала административно-политические практики и значительные регионы бывшего ордынского пространства. При этом восприятие ордынского наследия в российском историческом и политическом нарративе остается асимметричным и противоречивым. Оно нередко представляется либо как нечто внешнее и чуждое («татаро-монгольское иго»), либо включается в историю российской евразийской экспансии как один из формирующих этапов его предыстории. Подобные интерпретации периодически воспроизводятся и в путинской России – в частности, через идеи «собирания земель» и исторической преемственности централизованной государственности.

В результате многолетней российской дискурсивной монополии в регионе доступ к символическому наследию Орды для других участников этого общирного исторического пространства долгое время оставался ограниченным. Монгольская Народная Республика (современная Монголия), возникшая после распада империи Цин и традиционно рассматривавшаяся в советской и постсоветской историографии как основной и едва ли не единственный носитель чингисидского наследия, фактически оставалась единственным признанным субъектом, обладавшим правом на подобную историческую преемственность.

При этом нельзя игнорировать и китайское измерение этого наследия: империя Юань, основанная потомками Чингисхана и Кубилая, является частью исторической памяти современного Китая и официально включается в общую последовательность китайских династий. Таким образом, уже на уровне Монголии и Китая мы видим несколько различных способов присвоения и интерпретации чингизидского прошлого – от этнонационального наследия халха-монгольской государственности до включения чингизидской имперской традиции в более широкий китайский исторический нарратив.

Однако, интерпретации, исходящие от тюркских и монгольских народов постсоветской Евразии – казахов, татар, башкир, узбеков, каракалпаков, туркмен, азербайджанцев, калмыков, бурят-монголов и других народов, чьи исторические и историографические традиции связаны с наследием Чингисхана и чингизидских государственных династий, – нередко воспринимались (и во многом продолжают восприниматься) как вторичные, периферийные или политически мотивированные, а не как равноправные версии общего прошлого.

Тем не менее, несмотря на сохраняющуюся эту асимметрию, которой все более последовательно бросает вызов обновляющаяся историография Казахстана и других постимперских обществ региона, народы Северной и Центральной Евразии постепенно переосмысливают ордынское наследие и интегрируют его в собственные исторические нарративы, отражающие различные национальные и региональные перспективы.

В этом смысле Орда не является наследием только одного государства или одной историографической традиции и национальной памяти – она представляет собой многослойное наследие, распределенное между множеством исторических, культурных и политических пространств тюрко-монгольской Евразии.

Необходимо отметить, что конфликты возникает тогда, когда история превращается в инструмент исключения: когда право одного общества на собственную интерпретацию прошлого ставится под сомнение другим – особенно если это «другое» выступает в роли бывшего имперского центра, сохраняющего претензию на привилегированное положение в производстве исторических смыслов.

«Катастрофа» Мендковича и Казахстан

В рассматриваемой статье Мендковича также происходит характерная подмена: обсуждение сложного и многослойного исторического наследия переводится из аналитической в морально-политическую плоскость. Например, в одном месте, если Казахстан говорит о связи с Ордой, это интерпретируется российским пропагандистом как попытка оправдать насилие XIII века.

Однако такая логика не выдерживает сравнения. Современная Италия не оправдывает рабство Древнего Рима, а Турция – не несет моральной ответственности за все практики Османской империи. Более того, европейская история в целом демонстрирует, что формирование современных государств сопровождалось масштабными эпизодами насилия, войн и имперской экспансии, которые сегодня не становятся основанием для автоматического морального осуждения современных наций как исторических субъектов. (Исключением в определенной степени является Германия, где память о преступлениях Второй мировой войны заняла центральное место в коллективной и политической культуре, а также в формировании послевоенного представления об исторической ответственности). В этой связи, необходимо отметить, что национальная память всегда избирательна: она работает в большей степени с символами и образами, а не с полной реконструкцией прошлого со всеми его противоречиями и неоднозначностями.

Разница заключается не в том, используется ли история в современных нарративах – это неизбежно – а в том, кто получает право определять легитимные рамки ее интерпретации.

«Татаро-монгольское» завоевание действительно стало масштабной катастрофой для многих регионов Евразии, оказавших сопротивление иноземной экспансии и столкнувшихся с разрушением городов, политических структур и привычных форм общественной организации. Но оно также привело к формированию новых политических и экономических связей, интеграции торговых маршрутов и трансформации региональных элит. Чингисхан и его преемники создали крупнейшую в истории континентальную империю, объединив под одной политической системой огромные пространства Евразии. Их завоевания способствовали формированию ранней евразийской интеграции, связав ранее слабо взаимодействовавшие регионы Востока и Запада и создав условия для беспрецедентного по масштабам культурного, технологического и торгового обмена. Поэтому история Орды не сводится ни к «памяти о катастрофе», ни к «золотому веку» – это сложный и противоречивый процесс новоимперской организации пространства, включавший одновременно насилие, господство, обмен и политическую трансформацию.

В публикации Мендковича просматриваются своего рода «водяные знаки» более широкого российского историографически-политического метанарратива о том, что «настоящая история» Казахстана (как, в более широком контексте, и ряда других регионов бывшего советского пространства) начинается лишь с включения в состав Российской империи. Это воспроизводит классическую имперскую оптику XIX века: периферия представляется как пространство хаоса и исторической незрелости, которое обретает политическую субъектность, порядок и «подлинную» историю лишь через включение в «более развитый центр».

Проблема такого подхода заключается в том, что он создает иерархию исторического процесса, где одни общества выступают как активные производители истории, а другие – преимущественно как объекты внешнего воздействия и последующей модернизации. В результате доимперские формы государственности, политической организации, культурного развития и международных связей местных обществ оказываются либо маргинализированы, либо представлены лишь как предыстория последующего включения в имперский проект.

Между тем Российская империя не сформировалась в историческом вакууме: ее продвижение в Центральную Азию – как и в другие регионы Евразии – происходило через взаимодействие, конкуренцию и колониальное расширение в регионы со сформированными многочисленными политическими образованиями, устойчивыми торговыми сетями, сложными и сильными культурными традициями. Включение в состав Российской империи стало одним из важных этапов многовековой истории Центральной Азии, но не отправной точкой ее исторического развития: общества региона – как и многие другие общества Евразии, оказавшиеся в составе российской имперской системы, – обладали собственными политическими традициями, культурными практиками и историческими траекториями задолго до имперской интеграции.

При этом российская модернизация XIX века была частью более широких глобальных процессов, включавших развитие науки, технологий, бюрократических институтов и новых моделей государственного управления в различных регионах мира, а не исключительно локальным «цивилизационным даром».

Любопытно, что автор, критикующий Казахстан за «политизацию истории», сам активно использует историю как политический инструмент. Более последовательный и менее ангажированный взгляд позволил бы вернуться к исходному вопросу в более аналитической форме: кому принадлежит Орда? Историкам – как объект исследования? Обществам – как элемент коллективной памяти? Или политическим дискурсам – как ресурсу легитимации? Вероятно, Орда принадлежит всем этим уровням одновременно. Как и в случае других постимперских пространств, ее наследие не может быть сведено к одному владельцу или одной интерпретации. Споры о прошлом неизбежны, но они, как было уже отмечено, становятся проблемой только тогда, когда одна из исторических интерпретаций претендует на исключительное право определять допустимые версии прошлого и превращается в инструмент политической иерархии или конфронтации или даже оправдания реваншистской политики – как это в значительной степени проявляется сегодня в случае масштабной военной агрессии путинской России против Украины.

Политический истеблишмент Казахстана – одного из ключевых регионов ордынского наследия, где историческая память, государственное строительство и степная политическая традиция наиболее непосредственно пересекаются и продолжают переосмысляться в рамках современного национального нарратива, – в целом осознает эту сложность. Во внешней политике страна до настоящего времени избегала крупных стратегических ошибок, сохраняя баланс в сложной региональной и глобальной среде.

При этом сам процесс осмысления и переосмысления ордынского наследия уже стал частью исторической реальности региона и не может быть отменен или «заблокирован» внешними интерпретационными рамками. Мы, вероятно, находимся лишь в начале более широкого процесса формирования нового историографического пространства Центральной Евразии – большого региона, в котором различные общества будут продолжать развивать, сопоставлять и усложнять собственные интерпретации прошлого в условиях новой реальности.

Иллюстрация на обложке сгенерирована с помощью ИИ