Тюркизм – перезагрузка: как старая идея стала новой реальностью

Идея Турана родилась задолго до современных границ и государств, но именно сегодня она впервые получает под собой реальную основу. То, что более ста лет существовало как культурный проект, политическая утопия или идеологический эксперимент, на наших глазах превращается в практику – с логистикой, экономикой и геополитикой. Тюркский мир, раскинувшийся между Китаем и Европой, неожиданно оказывается не периферией, а сердцевиной новой Евразии. Почему старая идея снова возвращается, как меняется её смысл и действительно ли речь идёт о большом цивилизационном проекте – об этом в интервью Exclusive.kz рассказал старший эксперт Тюркской Академии Тимур Козырев.

Четыре жизни тюркизма: от Гаспринского до новой интеграции

– Что такое Туран и почему его часто называют Великим Тураном?

– История понятия «Туран» – длинная и сложная. Первоначально этот термин восходит к древнеиранской мифологии, где оседлая часть иранского мира обозначалась как Иран, а кочевая – как Туран. То есть изначально это понятие имеет к нам лишь опосредованное отношение, но именно так оно впервые возникло как термин.

В дальнейшем словом «Туран» стали обозначать Центральную Азию. Например, у Амира Тимура был титул, связанный с Тураном – «амир-и Туран» («повелитель Турана»). Под этим подразумевалась именно Центральная Азия, территория, которую позже стали называть Туркестаном.

Затем к этому понятию обратились венгерские националисты. Националисты – в научном смысле этого слова. В период Первой мировой войны они выдвинули идею туранизма как концепцию объединения народов большой урало-алтайской семьи. В тот момент эта идея во многом была направлена против Российской империи, однако в такой форме она не получила дальнейшего развития.

В последующем турецкие тюркисты стали называть Тураном то, что сегодня принято обозначать как тюркский мир. Именно тогда возникает выражение «Бююк Туран» – «Великий Туран».

Таким образом, «Туран» – это многозначное понятие. В современном контексте под ним могут понимать и тюркский мир, и Центральную Азию. Например, в Узбекистане некоторые специалисты используют этот термин именно в значении Центральной Азии. Но когда речь идёт о тюркском мире в целом, его тоже иногда называют Тураном.

– Правильно ли я понимаю, что исторически Туран – это всё-таки Центральная Азия?

– Скорее да, чем нет. Чаще всего это понятие действительно ассоциируется именно с Центральной Азией.

– Идея пантюркизма или туранской кооперацией неоднократно перезапускалась, но  каждый раз что-то мешало. Из того, что более или менее известно, – это идея Великого Туркестана, которую в своё время продвигала Алаш-Орда. Это был большой цивилизационный проект…

– Скорее, из деятелей Алаш-Орды эту идею продвигал Мустафа Шокай. Основная часть Алаш-Орды была ориентирована несколько иначе – более проевропейски, в сторону большей близости с федеративной демократической Россией, в скорое построение которой они тогда верили. При этом Туркестан в понимании Мустафы Шокая тоже во многом предполагал нечто подобное. Но акцент именно на единении с нашими южными соседями и братьями делал прежде всего он.

По поводу того, что это мощный цивилизационный проект, хочу поделиться своим наблюдением. Если посмотреть на историю идеи тюркизма, то ещё с конца XIX века возникает культурно-образовательный тюркизм Исмаила Гаспринского. Речь идёт об идее «единства в языке, мыслях и делах» – о реформе мусульманских школ Российской империи, прежде всего среди тюркских народов. Это и газета «Терджуман», и попытка создать общий литературный язык – пусть и не вполне удачная, но показательная. То есть это был культурно-просветительский тюркизм.

Затем эту идею подхватывают уже политики и мыслители в Турции. В годы Первой мировой войны Османская империя входит в неё с идеей, по сути, освобождения мусульман Российской империи – в первую очередь тюркских народов. Это уже милитаризированный тюркизм, оформленный как конкретный политический проект в условиях мировой войны.

В силу известных причин Османская империя потерпела поражение вместе с Германией и Австро-Венгрией, после чего возникла Турецкая Республика и начался уже другой этап истории Турции. Если говорить о том османском тюркизме, то он во многом ассоциируется с фигурой Энвера-паши.

Далее мы видим тюркизм Турара Рыскулова, Мирсаида Султан-Галиева и других т.н. «национал-коммунистов». Спустя всего несколько лет в Советском Союзе, на базе коммунистической идеологии, также возникает идея создания тюркского объединения – уже на совершенно иной идейной основе.

Однако с 1930-х годов в СССР эта тема фактически была вычеркнута из общественной жизни. И только с 1990-х годов начинается новый этап – тюркская интеграция возвращается, но уже с другим содержанием. Сначала как преимущественно гуманитарный проект, а затем как многосторонний, охватывающий разные сферы.

И здесь важно подчеркнуть экономику и логистику – развитие сухопутных путей, связывающих Европу и Китай, Россию и Пакистан, Россию и Иран. Речь идёт о трансконтинентальных маршрутах, о более широкой концепции Большой Евразии. И тюркский мир в этом смысле объективно оказывается в её центре.

Если обобщить, мы видим, как минимум, четыре варианта тюркизма – совершенно разных, но каждый раз речь идёт об идее объединения тюркских народов – настолько она многоликая и живучая. И тут я с вами согласен: это действительно мощный цивилизационный проект.

География не изменилась – изменилась экономика

– Вы сказали, что появились экономические предпосылки. Почему именно сейчас, если география и соседи не изменились?

– Экономическая база у тюркской интеграции появилась с запуском проекта «Один пояс – один путь» и, в его рамках, Транскаспийского международного транспортного маршрута. Речь идёт о сухопутном коридоре из Китая через Центральную Азию, в том числе через Казахстан – далее на Южный Кавказ, в Турцию и Европу. Сейчас формируются и альтернативные маршруты, например, через Кыргызстан и Узбекистан.

По сути, это сухопутная связка между двумя гигантами – Китаем и Европейским Союзом. И между ними находится пространство, которое исторически и культурно тяготеет к интеграции – не только в гуманитарной, но и в других сферах. Именно этот трансконтинентальный транзит впервые создал реальную экономическую основу для такой интеграции.

До этого тюркская интеграция существовала либо как культурно-просветительский проект, как у Гаспринского, либо как политическая идея, либо, как в 1990-е и начале 2000-х, преимущественно гуманитарная инициатива. Сейчас ситуация изменилась, появилась экономическая составляющая.

Простой пример: у Казахстана и Азербайджана во многом схожая структура экономики, и при иных условиях они могли бы быть конкурентами. Но благодаря трансконтинентальному транзиту они стали экономически необходимыми друг другу. Эта тенденция усиливается, особенно на фоне последних глобальных событий, когда даже мировой океан перестаёт восприниматься как абсолютно безопасная транспортная среда. Крупные континентальные державы – такие как Россия и Китай – начинают по-новому смотреть на сухопутные маршруты, и это даёт процессу дополнительный импульс.

В результате возрастает значение всего региона. Это маршруты через Казахстан и Южный Кавказ в Европу, через Кыргызстан и Узбекистан – также в направлении Европы, через Казахстан – между Россией и Китаем. Есть и направление «Север – Юг» – из России в Индию через Центральную Азию, Афганистан и Пакистан, а также маршрут в Иран через Азербайджан.

Все эти трансконтинентальные сухопутные коридоры проходят через пространство тюркского мира. И если говорить об экономике Большой Евразии, то тюркские страны объективно оказываются её сердцевиной. В этом смысле напрашивается историческая параллель: когда-то эту роль играл Великий шёлковый путь, и сейчас история как бы повторяется на новом «витке спирали».

Не вместо, а вместе

– Сегодня всё чаще противопоставляют концепции Большой Евразии и центральноазиатской интеграции. Это взаимодополняющие или взаимоисключающие подходы? Та же Россия пытается придать второе дыхание идее Большой Евразии. А Центральной Азии уже фактически примкнули не только Азербайджан, но и другие страны Южного Кавказа, где всё чаще звучит мысль: зачем искать внешних покровителей, если можно вместе с близкими странами выстраивать общий рынок.

– Мне кажется, идея противопоставления этих проектов – совершенно надуманная. Если Центральная Азия – это некая сердцевина не просто региона, а всего Евразийского материка, то чему в принципе может противоречить более тесная кооперация внутри этого срединного пространства? Я, если честно, плохо это понимаю.

– Чем отличается центральноазиатская интеграция от тюркской, и в каком соотношении они находятся друг с другом?

– Это интересный вопрос, тем более что сейчас к формату C5+1 присоединился Азербайджан – фактически уже можно говорить о формате C6. Это можно только приветствовать, поскольку исторически это единый большой регион

Если говорить о долгосрочных проектах, то наиболее крупные участники здесь – Казахстан, Узбекистан и Азербайджан. Мне интуитивно кажется, что конфигурация из трёх игроков зачастую более устойчива и эффективна, чем взаимодействие двух.

Что касается отличия центральноазиатской интеграции от тюркской, мне бросаются в глаза две вещи. С одной стороны, в центральноазиатском формате присутствует Таджикистан, который не является тюркским по языку. Но при этом, на мой взгляд, само понятие тюркского мира можно понимать шире, чем просто сообщество тюркоязычных народов. Речь идёт о более широком геокультурном пространстве, так или иначе связанном с тюркскими народами в историко-культурном плане.

Приведу пример. В Пакистане регулярно проводился международный форум имени Аль-Фараби. В 2020 году COMSTECH, ведущая межправительственная организация ОИС, отвечающая за науку и технологии, с штаб-квартирой в Исламабаде, направила официальное письмо в Тюркскую академию с предложением о сотрудничестве. Я хорошо помню, что оно начиналось словами: The Turkic state of Pakistan is organizing the Al-Farabi Forum (буквально: «Тюркское государство Пакистан организует форум Аль-Фараби» – прим. ред.)

Понятно, что в прямом смысле Пакистан нельзя назвать тюркской страной. Но при этом они осознают свою историческую связь с Центральной Азией, с Туркестаном. Ведь важную роль в распространении ислама в Северо-Западной Индии, которая впоследствии стала Пакистаном, сыграли центральноазиатские тюркские правители – такие как Махмуд Газневи и Бабур. То есть эта духовно-историческая связь живо ощущается и не отвергается – наоборот, ею гордятся. И пусть эта фраза из письма была наполовину шуткой, но в ней есть серьёзная основа. В этом смысле можно говорить о том, что есть тюркский мир, а есть «большой тюркский мир» – The Greater Turkic World.

Важная особенность центральноазиатской интеграции состоит в том, что в силу объективных обстоятельств здесь более ярко выражена экологическая повестка. Например, действует Международный фонд спасения Арала. Совсем недавно в Казахстане прошёл экологический саммит, где обсуждались меры по сохранению Каспия, а также создание специализированной структуры по водным вопросам при ООН. Для Центральной Азии это действительно гиперактуальная тема. Президент Казахстана Касым-Жомарт Токаев прямо говорит: если в регионе не будет воды, не будет и государств Центральной Азии.

То есть существует ряд проблем, которые особенно актуальны именно для этого региона, и концентрация на них, безусловно, отличает центральноазиатскую интеграцию от более широкой тюркской. Но при этом центральноазиатская и тюркская интеграция не противоречат, а скорее дополняют друг друга.

(Продолжение следует)