Жания Аубакирова: Образование теряет смысл, если в нем нет творчества

Казахстан десятилетиями реформирует образование, но, по мнению пианистки и педагога Жании Аубакировой, настоящего качественного перелома так и не произошло. Искусственный интеллект впервые дает шанс изменить саму модель школы: перейти от усредненного обучения к индивидуальной траектории каждого ребенка. Но технологии сами по себе проблему не решат. Нужны другие учителя, другая культура ответственности и способность общества ценить не только массовое и понятное, но сложное, талантливое и настоящее.

– Еще недавно казалось очевидным, как устроена школа: учитель дает знания, ребенок их усваивает. Но за последние несколько лет в нашу жизнь стремительно вошел искусственный интеллект. Если теперь практически любое знание можно получить нажатием одной кнопки, что вообще становится задачей школы?

– На самом деле модель, когда учитель просто дает знания, а ребенок должен их воспринимать, устарела уже давно. Последние десять, а то и двадцать лет весь мир находится в поиске новой модели образования. Казахстан тоже постоянно что-то реформирует.

Я 21 год была ректором консерватории и видела много реформ. Но почти никогда не видела настоящего качественного реформирования – такого, которое действительно спрашивало бы: изменилось ли качество образования?

Мне кажется, искусственный интеллект впервые дает нам шанс решить очень старую проблему. Возьмите обычный класс. Есть программа, определенное количество часов, двадцать или сорок учеников. Но насколько каждый из них понял материал? Где именно у него появились пробелы? Учитель физически не может постоянно это отслеживать. Если ребенок пропустил одну тему, потом вторую, постепенно он перестает понимать происходящее и часто теряет желание учиться.

ИИ позволяет совершенно иначе выстроить этот процесс. В нашей школе уже третий год идет разработка и внедрение собственной образовательной платформы. Сначала мы использовали ее для независимой оценки знаний: чтобы понять не просто, какую отметку получил ребенок, а что конкретно он знает и чего не понимает.

Теперь мы движемся дальше. Система выстраивает индивидуальную траекторию: пока ученик действительно не понял тему, она не переводит его дальше. Причем речь идет не о механическом повторении. Она задает дополнительные вопросы, заставляет подумать. Это то, о чем педагоги всегда мечтали, – индивидуальный подход к каждому ребенку. Раньше физически сделать это для целого класса было почти невозможно.

– То есть ИИ может впервые разрушить принцип «средней температуры по классу»?

– Именно. Один ребенок идет быстрее, другому нужно больше времени. И это нормально. Мы закупили для школы 600 планшетов, на которых будет работать эта система. Там не должно быть ничего лишнего, что отвлекает ребенка. Учителя и родители смогут видеть сам процесс: что ребенок понял, где остановился, что ему необходимо повторить.

Для меня это интересно еще и потому, что искусственный интеллект вовсе не уравнивает людей. Сначала многим казалось: теперь у всех будет доступ к одинаковому объему информации – значит, все получат одинаковые возможности. Но оказалось, что нет. По-прежнему имеет значение, сколько человек читал, какой у него жизненный опыт, способен ли он мыслить, есть ли у него мотивация, умеет ли он правильно поставить задачу.

– Получается парадокс: чем доступнее становятся знания, тем важнее способность думать?

– Конечно. Это уже очень заметно. Люди используют искусственный интеллект, чтобы написать письмо, поздравление, пост в социальных сетях. И очень часто это сразу видно: текст правильный, но примитивный, одинаковый.

Теперь даже появляются специальные промты, чтобы скрывать использование ИИ. То есть идет живое взаимодействие человека с технологией. И на этом фоне становится еще заметнее собственный уровень мышления человека.

– А что тогда происходит с учителем? Если машина знает больше него, контролирует пробелы и может объяснять материал снова и снова, зачем нужен педагог?

– Его роль, наоборот, возрастает. Но она совершенно меняется. Раньше учитель был главным: дети должны его слушать, выполнять задания, запоминать и отвечать. Он одновременно должен был учить, контролировать, принуждать, воспитывать, оценивать, отчитываться.

ИИ может забрать значительную часть этой рутины. И тогда педагог наконец сможет заниматься тем, чем, наверное, и должен заниматься настоящий учитель: видеть ребенка, понимать его, помогать ему. Учитель становится не надзирателем, а человеком, который сотрудничает с учеником.

Причем меняется и сам ребенок. Когда тебе бесконечно говорят: «Ты должен», возникает сопротивление. А когда система спокойно сообщает: здесь ты еще не разобрался, попробуй еще раз, подумай вот об этом, – исчезает личный конфликт. Нет обиды на учителя, ощущения несправедливости, любимчиков или, наоборот, предвзятого отношения. Но это непросто и для самого педагога. Недостаточно сказать: теперь вы не учитель в прежнем понимании, а ментор. Педагоги к такой роли не привыкли. Нужно менять сознание учителя.

– Но не получится ли, что одну формализованную систему мы просто заменим другой? Ребенок ведь быстро научится обходить и алгоритм.

– Конечно, такой риск существует. Наш жизненный опыт говорит, что человек всегда пытается приспособиться к системе. Но возможности ИИ постоянно растут. Уже сейчас ему проще увидеть формальный ответ, понять, что человек просто запомнил материал, и задать дополнительные вопросы.

Однако главное все равно будет зависеть от учителя – от его кругозора, убеждений, отношения к ребенку. Не все педагоги смогут перестроиться. Возможно, какая-то часть действительно уйдет из школы, потому что многие прежние функции перейдут к искусственному интеллекту. Но роль хорошего учителя только возрастет.

– Особенно потому, что ребенок приходит в школу не только за знаниями. Есть социализация, эмпатия, культура, способность понимать другого. Что с этим может сделать машина?

– Вот именно здесь человек становится еще важнее. Сегодня учителя перегружены. Они не только проводят уроки, но вечером отвечают в родительских чатах, занимаются отчетами, оценками, дисциплиной. Они выгорают.

Если значительную часть этой рутины заберет технология, у педагога наконец появится время поговорить с ребенком не только об учебной программе. Поговорить о его душе. О том, что он думает, что чувствует. Возникают более равноправные и уважительные отношения с учеником. Мне кажется, человеческая, гуманитарная, культурная роль учителя будет только возрастать.

–Еще недавно искусство считалось территорией, куда машина точно не проникнет. Но сегодня ИИ пишет музыку, рисует картины, создает тексты. Вас это не пугает?

– Я вижу дискуссии художников и музыкантов во всем мире. Многие требуют ограничить искусственный интеллект, потому что иногда результат действительно может выглядеть лучше, чем работа человека. Но, мне кажется, здесь как раз становится видно главное отличие. ИИ способен дать сумму стандартов – иногда очень качественную. А человек ценен своей непредсказуемостью, неправильностью, странностью, парадоксальностью.

Я знаю, что аранжировщики уже активно используют искусственный интеллект. Думаю, композиторы тоже. Можно загрузить песню – и получить аранжировку, голос, текст. Для прикладной работы это уже очень серьезный инструмент. Но там, где появляется действительно великое произведение, где есть особая человеческая индивидуальность, искусственному интеллекту пока далеко. Хотя я не зарекаюсь. Он развивается невероятно быстро.

– Получается, чем совершеннее машина, тем выше цена человеческого несовершенства?

– Да. Ценность живого только возрастает. Мы уже слышим искусственно сгенерированные голоса известных людей. Технически они могут быть очень похожи, но почему-то слушать их не хочется.

При этом технология дает и фантастические возможности. Например, мой фильм «Наедине с роялем» уже выходит на YouTube. Английская версия сделана с помощью искусственного интеллекта. Там сохранены мои интонация, манера речи. Это удивительная работа. То есть я не воспринимаю технологии как врага. Мне очень интересно исследовать их возможности.

– Тогда еще один парадокс. На протяжении десятилетий творческое образование воспринималось почти как факультатив: сначала получи «нормальную» профессию, а музыку и живопись оставь для души. Не получается ли теперь, что все переворачивается?

– Для меня в этом есть даже некоторое удовлетворение. Когда я создавала школу 32 года назад, моя идея состояла вовсе не в том, чтобы всех детей сделать музыкантами.

Я хотела соединить сильное общее образование с музыкальным, потому что была уверена: музыка формирует способности, которые пригодятся человеку независимо от его будущей профессии. Ритм, структура, координация, пространственное мышление, дисциплина, способность слышать – это базовые настройки человека.

И сегодня творческие навыки становятся особенно востребованными.Я бы даже сказала: образование перестает быть осмысленным, если в нем отсутствует творческая составляющая.

Родители в нашей школе тоже стали гораздо больше ценить музыкальное образование. Мы даже хотели сократить музыкальные занятия некоторым детям, потому что им тяжело совмещать все. Родители говорят: нет. Пусть ребенок занимается меньше, но пусть хотя бы раз или два в неделю остается один на один с педагогом и инструментом. Это очень показательно.

– Если бы вы сегодня могли построить школьную программу с нуля, что бы вы в нее добавили?

– Это сложный вопрос, потому что обычно все хотят только добавлять. Безусловно, нужна финансовая грамотность. У нас, например, есть курс эмоционального интеллекта. И это тоже интересно: чем больше вокруг искусственного интеллекта, тем важнее становится человеческий. Дети должны понимать собственные эмоции, реакции, отношения с другими. Учителям это тоже необходимо.

У нас в школе четыре психолога. С точки зрения бизнеса можно спросить: зачем столько? Но сегодня они нужны. Вообще мне кажется, что мы слишком часто увлекаемся очень простыми, массовыми знаниями и не ценим сложное. Если человек известен – он должен быть известен всему миру. Если IT-предприниматель – обязательно масштаба Илона Маска. А что происходит в казахстанской науке, медицине, образовании, мы зачастую просто не знаем. Мы не умеем видеть то ценное, что происходит рядом.

И результаты функциональной грамотности наших детей в этом смысле очень тревожны. На какое экономическое развитие мы можем претендовать, если дети читают текст, но не понимают его смысл?

– Система образования традиционно ориентируется на среднего ученика. Вы сами рассказывали, что после блестящего окончания музыкальной школы приехали в Москву и обнаружили, что вам просто не давали задач вашего уровня. Получается, мы умеем подтягивать отстающих, но не всегда умеем развивать сильных?

– Именно это когда-то очень сильно на меня повлияло. Я закончила школу с золотой медалью, считалась отличной ученицей. А приехав в Москву, вдруг поняла, что не могу написать определенный диктант по сольфеджио. Не потому, что меня плохо учили. Просто мне не давали достаточно сложных задач. Много сил уходило на тех, кому было трудно, чтобы подтянуть их до общего уровня. И я много думаю о том, как нам научиться развивать ярких детей, не усреднять их.

Здесь искусственный интеллект тоже может помочь. Потому что каждому он способен дать свою базу и свою скорость движения. И ведь талант – это не только музыка или математика. У ребенка может не быть хорошего музыкального слуха, но быть совершенно другая сильная способность. Если ИИ освободит время и даст всем необходимую базу, возможно, мы сможем гораздо лучше находить эти способности.

– Казахстан постоянно внедряет международный опыт: Болонский процесс, новые стандарты, рейтинги. Почему одни и те же подходы в одной стране дают хороший результат, а у нас нередко превращаются в очередную формальность?

– Думаю, ответ лежит не только в сфере образования. Это связано с обществом, с ответственностью, с нашей культурой отношений. Можно перенести любую модель, но она будет работать в той среде, в которую попала. Вопрос личной ответственности чрезвычайно важен.

Если человек платит за обучение, но при этом пытается списать, возникает простой вопрос: зачем? Ты же сам пришел учиться. У нас эта культура постепенно меняется. Я вижу много молодых людей, которые не хотят участвовать в прежних играх, которые думают не только о собственном бизнесе или карьере, но и о состоянии общества. Мне кажется, это постепенно будет менять и образование.

– Казахстан – относительно небольшая по численности населения страна. Теоретически мы могли бы гораздо быстрее больших государств перестроить систему образования. Почему этого не происходит?

– Вот здесь у меня есть собственный опыт. Этим летом наши учителя пытались представить государству наработки школы. Встречались на разных уровнях – показывали платформу, рассказывали о результатах. Все слушают, всем интересно. Но дальше пока ничего не происходит.

Я не хочу никого обвинять. Просто процесс новый, не хватает экспертности, а главное – иногда не хватает смелости дать свободу. Мы много говорим об академической свободе. Но государственная система часто одновременно требует движения вперед и тут же говорит: это нельзя, то нельзя.

Поэтому я молодым коллегам говорю: не ждите государства. Сделайте сначала что-то действительно качественное хотя бы в одной школе. Все настоящее со временем распространяется. У меня так было всю жизнь. Я делала то, чего раньше в стране не существовало, а спустя несколько лет видела, что это становилось нормой.

– Мы много говорим о технологическом отставании Казахстана. А есть ли у нас культурное отставание?

– Культурного отставания у Казахстана нет. У нас огромное количество людей, которые делают невероятные вещи во всех сферах искусства.

Проблема в другом: на государственном уровне мы часто не понимаем ценности того, что происходит. Есть современные художники, частные театры, новая музыка, уникальные явления национальной культуры. Но все это воспринимается почти как статистическая погрешность. На поверхность выходит то, что проще, массовее, коммерчески понятнее.

А спросите профессионалов – и они покажут вещи, которые действительно могли бы удивить мир. Нам не хватает экспертности – и государству, и спонсорам. Поэтому я бы сказала так: у нас нет культурного отставания. У нас есть неспособность распознавать собственную культурную ценность.

– Можно ли сделать серьезную культуру экономически самостоятельной, чтобы она перестала восприниматься как вечный проситель денег у государства и бизнеса?

– Думаю, полностью – нет. Мы иногда утешаем себя тем, что искусство в других странах полностью живет на рынке. Это не совсем так. Настоящее сложное искусство везде нуждается в поддержке.

Все, что дает быстрый коммерческий эффект, очень быстро меняется. Сегодня один герой, завтра другой. А есть узкая часть культуры, которая существует десятилетиями и веками.

Да, художнику, музыканту, писателю приходится искать поддержку. Я сама всю жизнь ищу спонсоров. Со временем я просто научилась объяснять людям, почему это важно. Можно назвать это пробуждением социальной ответственности бизнеса.

Я уже доказала своей жизнью, что занимаюсь одним и тем же делом не ради моды и не ради денег. Я воспитала несколько поколений музыкантов. Поэтому мне проще говорить: помогите, потому что это действительно нужно. Но сами люди культуры тоже не должны сидеть и ждать, когда кто-то их заметит.

– Получается, что искусство, образование и искусственный интеллект неожиданно сходятся в одной точке: вопрос уже не в том, сколько человек знает, а в том, что в нем невозможно стандартизировать?

– Да. Думаю, именно так. Технология может помочь нам гораздо точнее передавать знания, находить пробелы, освобождать учителя от рутины.Но она одновременно заставляет нас гораздо серьезнее думать о самом человеке. О его индивидуальности. О таланте. О способности чувствовать. О культуре. Об ответственности. Наверное, чем больше будет возможностей у искусственного интеллекта, тем важнее станет то, что делает человека человеком.

Иллюстрация на обложке сгенерирована с помощью ИИ