Был ли приход Си Цзиньпина к власти неизбежным?

Подготовка к двухдневному саммиту президента США Дональда Трампа с его китайским коллегой Си Цзиньпином отражала преобладающее в его администрации мнение о том, что Китай можно рассматривать как еще одну восходящую державу, готовую заключать прагматичные соглашения с действующим мировым гегемоном.

Но Китай под руководством Си представляет собой нечто совершенно иное: почти тоталитарную страну с четкой и амбициозной стратегией по превосходству над Соединенными Штатами и перестройке мирового порядка. Руководствуясь «китайской мечтой» Си о национальном возрождении, Китайская Народная Республика стремится не просто создать биполярный мир или занять место Америки. Она также не стремится унаследовать бремя и обязательства, сопутствующие лидерству США.

Напротив, как мы с Оливией Чун утверждаем в нашей готовящейся к выходу книге «Глобальная стратегия Китая при Си Цзиньпине», Китай стремится к глобальному превосходству на своих условиях, перестраивая международный порядок таким образом, чтобы он отражал его собственную политическую систему, ценности и интересы. Хотя Китай признает важность своих двусторонних отношений с США, его глобальная стратегия не сосредоточена на них. Она скорее руководствуется «мыслью Си Цзиньпина» и реализуется под руководством Коммунистической партии Китая (КПК).

Характер политической системы Китая – и то, как она сливается с государственной идеологией – глубоко определяет его подход к международным делам. Если бы Китай был просто еще одной авторитарной державой с экспансионистскими региональными амбициями, он, возможно, был бы склонен присоединиться к «Америке Трампа» в деле разделения мира на сферы влияния. Но его внешняя политика не носит реактивный характер; в первую очередь она продиктована стремлением к тоталитарному правлению.

Для США это означает, что конкуренцию с Китаем нельзя понимать исключительно через призму традиционной политики великих держав. Чтобы эффективно взаимодействовать с Китаем, американские политики должны признать, что геополитические амбиции Си неотделимы от его более широкого тоталитарного проекта.

Две новые важные книги, написанные видными американскими учеными, позволяют глубже понять идеологические и институциональные силы, определяющие подъем Китая. Оба автора утверждают, что постепенный возврат Китая к тоталитаризму – это не историческая случайность, вызванная приходом Си к власти, а скорее структурная особенность китайской политической системы, имеющая далеко идущие последствия за пределами самого Китая.

В книге «Институциональные гены: истоки китайских институтов и тоталитаризма»Чэнган Сю из Стэнфордского университета опирается на китайскую, российскую и западную историю, чтобы объяснить, почему Китай по-прежнему находится в ловушке институциональных моделей, воспроизводящих тоталитарное правление. Книга Минсина Пэя «Разбитая китайская мечта: как реформа возродила тоталитаризм» уделяет больше внимания постмаоистской эпохе, прослеживая корни все более авторитарного курса Китая в подходе Дэн Сяопина к «реформам и открытости».

Хотя Сюй и Пэй подходят к вопросу с разных сторон, они приходят к поразительно схожим выводам. В то время как Сюй утверждает, что возвращение Китая к тоталитаризму было заложено в ДНК режима, Пэй считает, что решающим фактором стало решение Дэн сохранить ленинское однопартийное государство при одновременном проведении экономических реформ. По мнению Пэя, сохранив политическую монополию КПК, Дэн заблокировал демократизацию и подготовил почву для появления в конечном итоге сильного лидера, подобного Си.

Действительно ли Китай Си Цзиньпина является тоталитарным?

В центре обеих книг лежит фундаментальный вопрос: что именно представляет собой тоталитаризм? Сюй определяет его как «крайний тип современной автократии, характеризующийся тотальным контролем над обществом со стороны тоталитарной партии», которая опирается на «идеологию, тайную полицию, вооруженные силы, СМИ и организации (включая предприятия) во всем обществе», чтобы доминировать над ресурсами и общественной жизнью. Это отличает его от авторитаризма, который не зависит от всеобъемлющей идеологии и не стремится к жесткому контролю над обществом и экономикой.

Как отмечает Сюй, современный тоталитаризм возник в результате большевистской революции 1917 года. По его мнению, коммунистический тоталитаризм укоренился в Китае не только благодаря советской поддержке только что образованной КПК и Мао, но и потому, что собственные институциональные традиции Китая сделали китайское общество более восприимчивым к нему.

Но я не уверен, что современный Китай заслуживает ярлыка «тоталитарный». В то время как Сюй однозначно классифицирует его как таковой, Пэй придерживается более нюансированной точки зрения, утверждая, что Си приблизил Китай скорее к тоталитаризму, чем к авторитаризму. Я бы, напротив, охарактеризовал сегодняшний Китай как стремящийся к тоталитаризму, хотя он еще не достиг этой точки.

Безусловно, программа Си «одна страна, одна идеология, один народ, одна партия и один лидер» – центральная часть его «Китайской мечты о национальном возрождении» – не оставляет сомнений в его намерениях. Но этот проект остается незавершенным. Несмотря на огромный государственный аппарат КПК, сложные системы цифрового наблюдения и требование, чтобы китайские граждане изучали «мысль Си Цзиньпина», режим не осуществляет тотального контроля над экономикой и не ликвидировал индивидуальную свободу за пределами политической сферы.

Доступ к информации – яркий тому пример. В Китае, возможно, нет свободного и открытого интернета, но обширная интрасеть, построенная КПК, все же дает гражданам значительную свободу для просмотра веб-страниц, покупок, общения и потребления развлечений в сети. Ничего подобного не существовало в Китае времен Мао.

Сюй более пессимистичен, чем Пэй. Если тоталитаризм заложен в институциональных генах Китая, как он утверждает, то демократизация потребует замены этих глубоко укоренившихся моделей на продемократические – перспектива, граничащая с фантастикой.

Хотя Сюй и Пэй правы в том, что краткосрочные перспективы свободы и прав в Китае остаются мрачными, не все потеряно. Действительно, ценность их книг заключается не в том, чтобы представить будущее Китая как предопределенное, а в том, чтобы предложить больше оснований для осторожного оптимизма, чем признают сами авторы.

Путь Си к власти

Как пишет Пэй, в 2007 году, когда Си стал преемником Ху, сам Ху предпочитал своего протеже Ли Кэцяна, но его фракция Коммунистического союза молодежи уступила шанхайской фракции, возглавляемой предшественником Ху, Цзян Цзэминем. В конечном итоге Си одержал верх, поскольку у фракции Цзяна не было собственного сильного кандидата, и она предпочла поддержать его, чем позволить Коммунистическому союзу молодежи доминировать в руководстве еще одно десятилетие. Придя к власти, он воспользовался широко распространенной тревогой в руководстве КПК по поводу коррупции и институционального упадка, чтобы переиграть и нейтрализовать обе фракции.

Пэй также отмечает, что Си был не единственным высокопоставленным лидером, продвигавшим тоталитаризм. Другой заметной фигурой был Бо Силай, член Политбюро, курировавший Чунцин до своего исключения из партии и ареста в 2012 году. По мнению Пэя, широкая поддержка среди лидеров КПК «чунцинской модели» Бо, которая сосредоточивала экономическую власть в руках региональных лидеров и государственных предприятий, показала, насколько восприимчива была ленинская система к возрождению тоталитарной политики.

Консенсус элиты, который сначала отстранил Бо, а затем привел к его падению, еще раз свидетельствует о том, что высшее руководство КПК не хотело, чтобы Китай снова пошел по пути тоталитаризма. Возрождение Бо практик, связанных с Культурной революцией, вызвало большое беспокойство – и, вероятно, страх – у многих его коллег, что и стало причиной их окончательного отвращения от него. Си, напротив, вел гораздо более дисциплинированную и расчетливую игру. По этой причине ленинская система сама по себе не может полностью объяснить его восхождение.

Хотя решение Дэн Сяопина сохранить ленинский порядок, несомненно, создало институциональные условия, сделавшие возможным появление нового сильного лидера, оно не сделало неизбежным приход к власти такого человека, как Си. Поэтому его восхождение лучше рассматривать как результат маневров элиты, а не как предопределенный исход китайской политической системы.

Более того, неприязнь партийных лидеров к тоталитарным наклонностям Бо, похоже, сохранилась. Несмотря на нежелание открыто бросать вызов Си, многие в политической элите, судя по всему, испытывают дискомфорт от того направления, в котором он ведет Китай. Министр иностранных дел Ван И, например, поначалу, казалось, с неохотой относился к продвигаемой Си дипломатии «воин-волк», прежде чем в конечном итоге встал в строй. Если Си придется руководить страной в условиях затяжного национального кризиса, далеко не ясно, сколько человек останутся ему верными.

Все это не означает, что Дэн должен быть оправдан. Если бы он не сохранил ленинскую систему, Си было бы гораздо сложнее, если не невозможно, начать восстановление тоталитаризма в течение пяти лет после прихода к власти. Тем не менее, не следует путать возможность с неизбежностью. Это различие может показаться тонким, но оно указывает на то, что будущее Китая далеко не предопределено.

Рискованная авантюра Си

Приверженность Си тоталитаризму не вызывает сомнений. Для него централизованная власть и идеологическая дисциплина являются основой величия Китая. Национальное величие, конечно, можно понимать и совсем по-другому: не как концентрацию власти в руках государства, а как способность граждан пользоваться защитой закона, свободно развивать свои таланты и процветать, не опасаясь репрессий и дискриминации.

Однако даже по собственным меркам Си далеко не ясно, что тоталитаризм способен обеспечить долгосрочное процветание. В этом отношении скептицизм Сюй кажется вполне обоснованным. Его обзор современной истории показывает, что коммунистические тоталитарные системы неизменно подвержены неэффективному управлению экономикой, жесткости политики и снижению динамизма. Как он отмечает, ни одно коммунистическое тоталитарное государство не смогло успешно вырваться из ловушки среднего дохода.

Станет ли Китай исключением – пока неизвестно. Тоталитаризм может дать впечатляющие краткосрочные результаты, особенно когда речь идет о мобилизации ресурсов, строительстве инфраструктуры и развитии стратегических отраслей. Но централизованный контроль и идеологическая жесткость, как правило, искажают процесс принятия экономических решений, подавляют предпринимательство и внутренние инновации и вызывают недоверие за рубежом. Чем дальше Си будет вести Китай по тоталитарному пути, тем более выраженными, вероятно, станут эти проблемы.

История самого Китая с 1949 года наглядно иллюстрирует этот момент. При Мао тоталитарное правление приводило к повторяющимся экономическим катастрофам, наиболее катастрофичной из которых стал «Большой скачок», вызвавший один из самых смертоносных голодов в истории человечества, унесший жизни, по оценкам, 30 миллионов человек в период с 1959 по 1961 год. К концу эпохи Мао Китай оказался в числе беднейших стран мира, что резко контрастировало с быстрой индустриализацией Тайваня при Чан Кайши.

Реформы Дэн Сяопина увенчались успехом в значительной степени благодаря тому, что КПК отказалась от самых крайних форм тоталитаризма. Китай открылся для внешней торговли, инвестиций, технологий и управленческого опыта, убедив большую часть внешнего мира в том, что он движется к более прагматичной и менее идеологической системе.

Под коллективным руководством Китай пережил десятилетия необычайного роста, чему в значительной степени способствовали капитал и опыт китайской диаспоры. Конец этой эпохи стремительного роста совпал с приходом к власти Си и его новым порывом к тоталитаризму.

Конечно, замедление экономического роста Китая нельзя приписывать исключительно Си. Значительную роль сыграли структурные давления, связанные с «ловушкой среднего дохода», такие как рост затрат на рабочую силу и демографический спад. Но стиль правления Си явно усугубил эти проблемы. В частности, его замена коллективного руководства на правление сильной руки увеличила как частоту, так и масштаб серьезных политических ошибок – от эскалации торговой войны с США во время первого срока Трампа до внезапного отказа от политики «нулевого COVID», что вызвало резкий всплеск смертности среди недостаточно вакцинированного населения.

В то же время все более агрессивный подход Си заставил многих внешних партнеров переосмыслить экономическое и технологическое сотрудничество с Китаем. Не менее значительным было и изменение настроений в обществе. На протяжении большей части эпохи реформ большинство китайцев верили, что их жизнь будет продолжать улучшаться, но эта уверенность ослабла при Си. Вместо того чтобы с энтузиазмом участвовать в его проекте национального возрождения, многие молодые люди вообще отказались от гиперконкурентной трудовой культуры Китая, приняв этику танпин («лежать плашмя»).

Несомненно, восстановление Си Цзиньпином централизованного контроля значительно усилило способность КПК направлять развитие в стратегических секторах, особенно в сфере передовых технологий. Но эти достижения обходятся весьма дорого. Отказавшись от прагматизма, который определял эпоху реформ, в пользу тоталитаризма, Си Цзиньпин рискует подорвать сами основы экономического чуда, которое сделало возможным подъем Китая, тем самым ослабляя его способность реализовать «китайскую мечту».

Кроме того, Си заложил политическую бомбу замедленного действия, фактически сделав себя лидером на всю жизнь. Разрушив нормы упорядоченной преемственности, установленные после Мао, он увеличил вероятность того, что его уход в конечном итоге вызовет острую борьбу за власть, которая может определить будущее Китая. Перспективы демократизации остаются туманными. Но даже частичный отход от тоталитаризма был бы лучше для Китая и всего мира.

Чэнган Сюй, «Институциональные гены: истоки китайских институтов и тоталитаризма»(Cambridge University Press, 2025).

Минсинь Пэй, «Разбитая китайская мечта: как реформы возродили тоталитаризм» (Princeton University Press, 2025).

Стив Цанг является директором Института Китая при Школе востоковедения и африканистики Лондонского университета (SOAS). Он является автором книги «Политическая мысль Си Цзиньпина » (Oxford University Press, 2024) и соавтором готовящейся к выходу книги «Глобальная стратегия Китая при Си Цзиньпине » (Oxford University Press, 2026).

Авторские права: Project Syndicate, 2026. www.project-syndicate.org