Как Карлаг сделали «заводом» по производству детей

По разным оценкам, в Карлаге в 30-50 годах прошлого века перебывало от одного до двух миллионов человек. За эти годы на территории огромной зоны, расположенной почти на двух миллионах гектаров, родилось (опять же – по неофициальным данным) 800 тысяч детей. Exclusive.kz знакомит с воспоминаниями одного из них.

Большой террор

Кинорежиссер Геннадий Земель родился в Карлаге и провел к нем 7 лет вплоть до закрытия лагеря. Его родословная уходит корнями в латышскую колонию – в село Ильинское под Калугой, недалеко от Бородинского поля.

– Когда в 1929 году Сталин решил делать из крестьян врагов, у моего деда, Фрица Земеля, забрали все хозяйство – землю (30 гектаров) и личное подворье, – рассказывает Геннадий. – И семья (у деда было четыре дочери и один сын), забив окна крест-накрест, ушла в Москву. А там уже кому какая судьба выпала. Тетки вышли замуж (все за латышей), мой отец устроился на химический завод. А в 1937-38 годах начался большой террор против «пятой колонны» (поляков, немцев, латышей, литовцев, эстонцев, финнов и других). Из нашего рода расстреляли 13 человек. Интернационал тогда уже был не нужен – чистка шла по национальному признаку. Если говорить о латышах, то в отношении мужчин был стопроцентный геноцид. Евреев после Холокоста, если сравнивать, и то больше осталось. Сегодня в Латвии на 9 женщин приходится по статистике один мужчина. Есть люди, которые говорят на латышском, потому что живут на этой территории, а генофонда нет.

Отец стал «врагом народа» из-за того, что в семье были, якобы, «красные стрелки», вовлеченные в охрану ключевых объектов. Когда началась большая чистка, его забрали как родственника этих «неблагонадежных» людей. Следователь, который вел дело, сказал, что желательно попасть в Караганду, а не в Сибирь, и постарался, чтобы отца посадили в поезд, который шел в Казахстан.

Потом началась война. Фриц Земель, мой отец, хотел попасть в Красную армию, но не взяли из-за имени: для всех он был не латышом, а немцем, и ему срок продлили до особого распоряжения, то есть до неопределенного времени. Он сидел в Долинском отделении Карлага до 1949 года, потом его отпустили на вольное поселение.

Судьба матери сложилась еще хуже. Она родилась 22 июня 1924 года. В тот день, когда ей, студентке педагогического техникума, исполнилось 17 лет, немцы бомбили Каховку (город в Херсонской области Украины), где она жила. Из-за того, что она четыре года провела в оккупационной зоне, в чем только ее не обвиняли – и в измене родине, и в проституции, и фильтрацию заставляли проходить… Но посадили по бытовой статье. После войны мама вышла замуж и уехала с мужем-офицером сначала в Венгрию, а потом в Туркменистан, в город Кушку, откуда решила отправить родственникам в Украину посылку с сахаром. На нее написали донос, что она якобы украла его. Судили, дали 10 лет, из них она отсидела 6. Вначале работала на урановых рудниках в Табошаре в Таджикистане. Через три месяца тех, кто уже заработал радиацию, вывезли в Казахстан. Так она попала в Волковское отделение Карлага.

С отцом она познакомилась на танцах в Долинке. Да-да, для заключенных были предусмотрены минимальные развлечения и даже спорт (отец занимался волейболом). Рабы – «строители коммунизма» – должны были жить «на тройку». Наборы в Карлаг, производились по мере необходимости – когда нужна была бесплатная квалифицированная рабочая сила. Латыши, литовцы, украинцы… Все шли в карагандинские шахты.

Мамкин городок

Я родился в 1952 году в Каражаре, где находилась женская зона. Вопрос о том, что было между моими отцом и матерью до моего рождения, о чем они договорились между собой, очень долго мучил меня. Мне казалось, что они родили меня как разменную монету, чтобы мать могла выйти из лагеря. Кстати, мое раннее зоновское детство никак на мне внешне не отразилось. Есть фотография, где я выгляжу толстеньким, пушистеньким, веселым малышом. Никаких страхов во мне не чувствовалось, несмотря на то, что таких, как я, содержали в так называемом «мамочкином городке» – яслях для самых маленьких узников Карлага.

Политика партии в те годы была такая, что женщины-заключенные должны были рожать, потому что после войны страна была обескровленной, и поселок Долинка стал заводом по производству детей. По неофициальной статистике, в Карлаге родилось до 800 тысяч детей. При каждой карлаговской зоне (а их было 26) был свой детский дом, мой топарский был рассчитан на 150 детей. Далеко не все из нас выжили: недалеко от Долинки находится сейчас мемориальный комплекс «Мамочкино кладбище», где захоронены дети и их матери.

Но мое собственное детство вспоминается мне очень хорошо: радость, свет, чистый воздух, цветущая степь. Девочки делали розы из ржавой колючей проволоки. У нас, у мальчишек, тоже были свои забавы. Когда весной речка Топар выходила из берегов, она размывала могилы заключенных и человеческие черепа оставались под кустами на ее берегах. Мы играли ими, не задумываясь о том, насколько это жутко. Я помню странные глаза отца и матери, когда они смотрели на меня, но они молчали, потому что хотели, чтобы я был счастлив. Но те наши «игрушки» были не столь страшны, как их истории, которые я, будучи уже взрослым, начал раскручивать.

Мать амнистировали в апреле 1953 года после смерти Сталина. Берия издал указ об освобождении уголовников, беременных женщин и матерей, имеющих малолетних детей. Фильм «Холодное лето 1953 года» снят по мотивам тех событий.

А дальше мало что поменялось: такие, как я, как были проклятыми с рождения, так и остались ими. Клеймо сын и внука «врагов народа», чьими руками построена та страна, которая рухнула, сопровождало меня всю жизнь. Слава Богу, на моих детей это «звание» не распространилось.

Одно из самых ярких воспоминаний – отец держит письмо в руках и плачет, мама – тоже. Когда его отправляли в Карлаг, он, оказывается, попросил тюремное начальство написать родным о его смерти. Все четверо моих латышских тетушек после расстрела мужей оставались в самом гиблом в 1937-1940 годах месте – в Москве. И он очень боялся за них. Весть о том, что их единственный брат жив, застала в 1961 году сестер в Латвии. Письмо, над которым плакали родители, было от них.

– «Теперь и мы можем уехать туда», – сказала мама. – «Тоня, не сходи с ума. Здесь-то хоть мы все друг друга знаем, есть знакомые охранники, а там будем чужими», – ответил отец.

Но мама настаивала, говорила, что они должны сделать это ради детей – меня и младшего брата.

И вот мы прилетели в Латвию. Как отец предполагал, так и произошло: жизнь за пределами Карлага оказалась гораздо сложнее, чем в зоне. Нас по дружбе прописали где-то далеко от Риги – мы должны были жить в 100 километрах от больших городов. У родителей были трудности с устройством на работу, а я впервые почувствовал, что такое национальный вопрос. В Карлаге за колючей проволокой было великое смешение народов – там находились люди 98 национальностей. К матери приходили ее подруги-украинки, к отцу – земляки-прибалты… Я болтал на каком-то странном суржике, потому что толком не знал ни одного языка – ни латышского, ни украинского, ни русского. И чтобы поступить учиться в Москву, пошел после школы учить русский язык на филологический факультет Латвийского государственного университета. Но это будет потом, а когда оказались в Латвии, то первые побои я получил за отчество – Фрицевич. Латыши думали, что я немец. Фриц для латыша – это напоминание о том, что они 500 лет (с XIII до XVIII века) были колонией Германии.

Даже внутри семьи был маленький холодок. Тетки неприятно были удивлены тем, что отец женился не на латышке, а на украинке. И я, столкнувшись с таким неприятием на своей исторической родине, решил для себя, что сделаю все, чтобы стать «хорошим» латышом. Это был не комплекс неполноценности, а как раз комплекс полноценности. Ярость во мне была невероятная, продуктивность тоже. Поступил на высшие режиссерские курсы, где меня учили Данелия, Рязанов, Никита Михалков, женился на самой красивой девушке Латвии из хорошей семьи, поселился в роскошной квартире в центре Риги, рядом с Домским собором – символом страны. Снял несколько ярких картин. Одна из них – музыкальная лента «Нужна солистка» – стала лидером проката в 1985 году.

Все это получилось благодаря ответственности, которую выработало мое лагерное детство, и отцу, который не бросил меня при рождении. Дело в том, что после трех лет детей в Карлаге не держали, их отвозили в детдома «на материк», Отец, который был уже расконвоированным заключенным, не отдал меня.

Единственная родина

В 1991 году я приехал в Казахстан, чтобы снимать картину «Людоед» о самом крупном восстании заключенных в Казахстане в 1954 году. Сделал ее в двух цветах, на специальной кинопленке, чтобы добиться «желтого» изображения – эффекта документального фильма, но отборщик Берлинского кинофестиваля, которому фильм понравился, сказал, что по европейским стандартам это брак.

Когда случился августовский путч 1991 года, пленку с «Людоедом» мы закопали в землю. О 19 августа в Москве журналисты пишут с восторгом, а наша съемочная группа в тот день умирала от страха: на Балхаше было полно настоящей боевой техники (одних только танков целых четыре), пригнанной для съемок этого фильма.

Окончательно в Казахстан я вернулся в декабре того же 1991 года. Когда исчез Советский Союз, латыши, эмигрировавшие за границу после того, как страны Балтии были присоединены к СССР, потребовали вернуть свое имущество. Меня просто попросили освободить квартиру. Моя первая жена уехала из Латвии в Псков (она русская).

Родители умерли в Латвии. Отец ушел раньше, мать, оставшись одна, стала верующей. Однажды мне звонит брат: «Мама при смерти, приезжай». До этого ее прошлое для меня было закрыто – так решил отец. А тут я спросил: «Мама, ты отца любила?» У нее было такое характерное движение – она подносила руку ко рту, когда хотела сказать что-то важное. И тут, сделав то же самое, ответила: «Какие у него были красивые зубы!». И я понял, что между отцом и матерью все складывалось по-человечески. В тот раз она выкарабкалась. Проходит год и брат опять звонит: мама умирает. Я приехал в Юрмалу, куда он устроил ее в больницу, со своим 8-летним сыном. Заходим в палату, сынок улыбается ей, а она, посмотрев на него, произнесла ту же фразу: «Какие у него красивые зубы!».

Года через два, когда брат снова вызвал меня, я в третий раз задал этот мучивший меня чертов вопрос: «Мама, у тебя была первая любовь?». И она, уже действительно находясь на смертном одре, рассказала историю, от которой у меня волосы встали дыбом.

Мама вспоминала, что после того, как Каховку отбомбили, настала тишина, а потом поднялась пыль до неба – шли отступающие красные войска. Попутно они забирали под ружье всех парней, вчерашних школьников, чтобы формировать новые дивизии, полки и бригады. Девчонки пошли за ними. Когда они остановились на привал в каком-то селе, мальчик, которого любила моя мама, ночью сбежал к ней, а наутро его расстреляли перед строем…
 
«Мама, что было дальше?» – спросил я ее. – «А мы с девочками вернулись обратно», – сказала она. И вот эту фразу – что с этими девочками стало потом – мне очень хотелось бы поставить в название фильма, если бы мне удалось его снять.
Отец и мать родили нас с братом не расписанными (штамп в паспорте появился, когда мы переехали в Латвию), но для людей, которые встретились в Карлаге, зона стала лакмусовой бумажкой совести и порядочности. А когда они оказались в системе, где законы работали хорошо, там все и разрушилось. Надо было расписаться, а потом, чтобы получить квартиру, развестись, потом опять расписаться, чтобы получить работу…

Началась, в общем, жизнь в чехарде, которую мы называем Советским Союзом. После его развала брат остался в Латвии. Сейчас дочь у него живёт в Париже, сын – в Брюсселе.

А моя единственная родина находится здесь. Она не имеет ничего общего со словом «патриотизм», от которого пахнет лживым пафосом. Для меня родина – это колючая проволока и «Мамочкино кладбище» в Долинке. Сейчас живу в Алматы один, снимаю квартиру. Мне говорят: «Гена, если ты такой умный, почему такой бедный?». Эти люди не понимают, что есть понятие чести, а она всегда связана с бедностью.

Теперь о дне, который отмечается 31 мая. Я очень дорожу им, потому что на всем постсоветском пространстве нет такого понятия как День памяти жертв политических репрессий. Почему Казахстан стал единственной страной в СНГ, которая отмечает его? Потому что народы, живущие здесь, пережили катастрофу, поэтому и появилась Ассамблея народа Казахстана, основной лозунг которого – давайте жить мирно. Это и есть главная ценность казахстанского сообщества. Говорю это не с чужих слов, это моя жизнь.