Олжас Худайбергенов: «Дайте людям ипотеку под 1-2% – и они начнут платить пенсионные взносы»

Почему казахстанцы должны добровольно и регулярно платить пенсионные взносы, если не верят, что через несколько десятилетий получат достойную пенсию? Олжас Худайбергенов считает, что нынешняя система так и не дала ответа на этот вопрос. Он предлагает связать пенсии с жильем и медицинским страхованием по сингапурскому образцу, превратив накопления в «пенсионный кошелек», которым человек ощущает себя вправе пользоваться уже сегодня. Но можно ли перенести такую модель в Казахстан и не повторить прежние ошибки?

– Давайте начнем с главного. Вы предлагаете Казахстану перейти на так называемую сингапурскую модель. В чем ее суть и что конкретно вы предлагаете изменить?

– Если говорить применительно к Казахстану, я бы выделил три основных элемента.

Первое – упрощение системы платежей и снижение нагрузки на фонд оплаты труда. Сейчас с заработной платы уплачивается ИПН, несколько видов пенсионных и социальных платежей, медицинское страхование. В совокупности нагрузка достаточно высокая и в последующие годы будет расти. Мы предлагаем оставить, по сути, два основных платежа – подоходный налог и единый пенсионный взнос.

Второе – интегрировать пенсионную систему с жилищной системой и медицинским страхованием. То есть пенсионные накопления должны перестать восприниматься человеком как деньги, которые он, возможно, увидит через несколько десятилетий. Они должны стать своего рода социальным кошельком.

Часть средств может направляться на жилищный счет. Любому вкладчику ЕНПФ автоматически открывается соответствующий счет в Отбасы банке. Если жилье ему не нужно, он может отказаться от этого направления и перевести средства обратно на пенсионный счет либо на специальный счет, который можно использовать на образование, медицинское страхование или инвестиции.

И третье – эта система должна стать основой долгосрочного государственного планирования. ЕНПФ, Отбасы банк, система медицинского страхования должны быть связаны между собой и давать государству горизонт планирования на десять лет вперед.

Например, Отбасы банк получает долгосрочное фондирование и будет отвечать за два прогноза на 10 лет вперед – прогноз по выкуп жилья и демографический прогноз. Этити прогнозы будут каждый год обновляться с сохранением 10-летнего горизонта. Региона будет иметь полное понимание, кто будет жить в регионе следующие 10 лет, сколько надо строить жилья, и оттуда уже легко будет спланировать сколько нужной инфраструктуры – коммунальной, дорожной, социальной. . При этом троительные компании получают долгосрочные заказы, алюди понимают, сколько им нужно накопить на первоначальный взнос и на каких условиях они смогут получить ипотеку.

То есть система становится понятной для всех участников.

– Но почему именно пенсионную систему нужно связывать с жильем?

– Потому что главный недостаток любой пенсионной системы заключается в том, что выгода для человека находится очень далеко во времени. Человеку говорят: платите взносы сегодня, а через 30–40 лет у вас будет хорошая пенсия. Особенно в наших условиях люди относятся к этому скептически. Пенсионный взнос часто воспринимается фактически как еще один налог.

В Сингапуре смогли дать человеку ощутимую выгоду здесь и сейчас. Если регулярные взносы позволяют получить дешевую ипотеку, отношение к ним совершенно меняется.

Именно эта «морковка», реальный экономический стимул, резко повысила охват. По сингапурскому опыту сначала охват тоже был на уровне примерно 30–40%, потом в течение 3-4 лет вырос до 70–80%, а примерно за десятилетие приблизился к 100%.

Для нас это принципиально важно, потому что главная проблема казахстанской пенсионной системы – именно низкий охват.

– То есть вы считаете главным критерием провала нынешней модели не доходность ЕНПФ, а то, что слишком мало людей регулярно платят взносы?

– Именно так. Когда мы говорим, что нынешняя модель провалилась, это не означает, что нужно отказаться от накопительного принципа вообще.

Сингапурская модель тоже накопительная. У человека остается собственный пенсионный счет, на котором накапливаются его деньги. Но накопительные модели бывают очень разными.

Чилийская модель изначально была почти чистой накопительной системой без нормально встроенных солидарных механизмов. Это была крайность. Сингапурская модель, наоборот, сочетает сильные стороны накопительного и солидарного принципов.

Поэтому накопительный принцип мы сохраняем. Меняется архитектура вокруг него.

А критерий эффективности нынешней модели очень простой: сколько людей регулярно участвуют в системе. Сейчас регулярно платят взносы, условно говоря, 30–40% населения, еще часть делает это нерегулярно, а значительная доля вообще не платит. Для нормальной системы нужно стремиться хотя бы к 90% регулярного участия. Если за почти 30 лет решить эту проблему не удалось, это уже основание говорить о системном провале.

– Болат Жамишев с вами не согласен. Он считает, что проблема не в самом накопительном принципе, а в недостаточности накоплений и постепенном исчезновении солидарной пенсии. Насколько принципиально ваше расхождение?

– В значительной степени это вопрос терминологии. Я не предлагаю отменить накопительную систему и заменить ее полностью солидарной. Накопительный принцип сохраняется. Но недостаточно просто увеличить размер взноса или переставить один процент из одного кармана в другой. Если система не мотивирует людей участвовать в ней регулярно, проблема сохраняется.

Можно сколько угодно менять параметры для тех, кто уже платит взносы. Но если огромная доля населения продолжает находиться вне системы, через некоторое время государству все равно придется решать проблему этих людей из бюджета. Поэтому для меня исходная точка реформы – охват.

– Один из аргументов ваших оппонентов заключается в том, что их предложения подкреплены актуарными расчетами ЕНПФ, а ваша модель якобы таких расчетов не имеет.

– Это ошибочное мнение. Мы начали делать актуарные расчеты еще в 2016–2017 годах, когда впервые подробно занимались сингапурской моделью. Мы привлекали сильных актуариев, и наша команда разработала финансовую модель пенсионной системы. В ней порядка семи тысяч параметров, в том числе демографические показатели. В демографической части она опирается на актуарные расчеты.

Эту модель неоднократно смотрели представители Министерства экономики, Министерства финансов, Министерства труда. Мы показывали исходные файлы и методологию. Расчеты не остались на уровне 2016 года. Они постоянно обновляются. Последнее обновление мы проводили в прошлом году. Если начинается новый этап обсуждения реформы, данные снова актуализируются.

– Жамишев также говорит, что нельзя просто взять сингапурскую модель и перенести ее в Казахстан: она является частью совершенно другой социальной и экономической системы.

– Сам по себе этот аргумент правильный. Нельзя брать отдельный элемент модели другой страны и механически переносить его к себе. Если мы, например, захотим перенести немецкую или скандинавскую социальную модель, придется посмотреть, за счет чего она финансируется. Там соотношение бюджета к ВВП и налоговая нагрузка значительно выше. Значит, вместе с такой системой нам пришлось бы фактически в два или даже три раза повышать налоговую нагрузку. Вопрос – готовы ли мы к этому? Вряд ли.

С Сингапуром ситуация другая. Уровень налоговой нагрузки там сопоставим с Казахстаном, а по отдельным параметрам ниже. Поэтому именно она требует от нас гораздо меньших изменений внешней среды, чем европейские модели. Более того, мы предлагаем не копировать ее буквально. Естественно, потребуется адаптация. Но при адаптации нужно сохранить смысл конструкции.

– Тем не менее интеграция пенсий, жилья, медицины и долгосрочного планирования звучит как очень масштабная перестройка.

– Масштабная – да. Но институционально у нас многие необходимые элементы уже существуют. У нас есть ЕНПФ. Есть Отбасы банк. Есть система обязательного медицинского страхования. То есть нам не нужно создавать все с нуля. Нужно правильно связать существующие институты.

Главное преимущество этой конструкции в том, что возникает долгосрочный источник фондирования. Например, жилищная система получает длинные деньги, поэтому стоимость финансирования строительства резко снижается. Если финансирование дешевое, ипотека тоже может стать дешевой.

В Сингапуре накопления стали одним из источников долгосрочного финансирования жилищной системы. Это позволило одновременно повысить обеспеченность жильем и создать для населения мощный стимул участвовать в пенсионной системе.

– Но Казахстан уже однажды разрешил использовать пенсионные накопления на жилье, и результатом стал в том числе резкий рост цен. Почему в вашей модели не произойдет то же самое?

– Потому что у нас сделали совсем другую конструкцию. Когда просто разрешают людям одномоментно вынуть большую сумму денег и вывести ее на существующий рынок жилья, естественно, это увеличивает платежеспособный спрос. Если предложение жилья не успевает вырасти, деньги уходят в цену. В предлагаемой системе речь идет не о разовой раздаче пенсионных накоплений.

Жилищный контур должен быть связан с долгосрочным планированием предложения. Отбасы банк заранее дает регионам прогноз спроса и объем будущего выкупа жилья. У строительных компаний появляется долгосрочный оффтейк. Они понимают, сколько жилья будет востребовано через несколько лет. Одновременно снижается финансовая себестоимость строительства.

Именно поэтому система должна не разгонять стоимость жилья, а, наоборот, стабилизировать ее.

Я уже обсуждал эту модель с представителями строительных компаний. Основные вопросы возникают именно по переходному этапу. Сам долгосрочный принцип многие воспринимают положительно.

– Еще одно очевидное возражение: Сингапур – страна с гораздо более эффективным государственным управлением и гораздо меньшим уровнем коррупции. Не получится ли у нас очередная ситуация, когда хорошую конструкцию при реализации полностью исказят?

– Такой риск есть, с этим невозможно спорить. Но если считать наличие коррупции аргументом против реформ, тогда вообще нельзя проводить никаких хороших реформ.

Нужно не отказываться от изменений, а закладывать механизмы защиты от искажения. Именно поэтому я предлагаю, чтобы внедрение сингапурской модели происходило с непосредственным участием специалистов из Сингапура.

Я лично обсуждал этот вопрос с Филиппом Ё. Он поддерживает идею и готов обеспечить участие команды, которая могла бы помогать с имплементацией. Задача не в том, чтобы скопировать Сингапур на сто процентов. Казахстанская модель неизбежно будет адаптированной. Но важно, чтобы при этой адаптации не исчез сам смысл реформы.

– Вы говорите, что система должна дать человеку больше возможностей распоряжаться своими пенсионными средствами. Но одновременно довольно резко выступаете против передачи пенсионных денег частным управляющим компаниям. Здесь нет противоречия?

– Нет. Я не против частного управления как такового. Вопрос – как устроена ответственность.

Когда существовали частные пенсионные фонды, у них было несколько системных проблем. Они могли покупать ценные бумаги аффилированных с акционерами компаний, искусственно формировать рыночные цены, переманивать вкладчиков, возникали дублирующиеся счета.

После создания ЕНПФ значительная часть этих проблем исчезла. ЕНПФ сам активами не управляет, он администрирует счета. Управлением занимается Национальный банк, и у него сильная команда.

Если Национальный банк передает часть мандата частному управляющему и устанавливает ему четкие ограничения и ответственность – это нормальная конструкция. Совсем другое дело, если самому вкладчику говорят: выбирайте управляющую компанию и передавайте ей пенсионные деньги. В этом случае рыночный риск фактически перекладывается на самого человека. Если управляющий потеряет деньги, он скажет: это рыночный риск, клиент сам согласился. Вот такую модель я считаю неправильной.

– Но сторонники частного управления скажут: почему человек не может сам выбирать, кто лучше управляет его деньгами?

– Потому что пенсионные деньги – это не обычный инвестиционный счет. Цена ошибки здесь может проявиться через двадцать или тридцать лет, когда исправить ее уже невозможно. Компетентный инвестор, который действительно умеет сравнивать управляющих, оценивать риск и доходность, вероятно, уже использовал существующие возможности.

Расширение доступа приведет прежде всего новых людей, которые не являются профессиональными инвесторами. Именно для них риск ошибки наиболее высок.

Кроме того, многие управляющие компании прямо или косвенно связаны с финансово-промышленными группами. Это создает риск конфликта интересов. В какой-то момент их могут попросить инвестировать в «нужный» инструмент. Я считаю, что эта история рано или поздно может закончиться очень серьезными проблемами.

– А что вы предлагаете делать с пенсионными аннуитетами?

– Пожизненный аннуитет должен прежде всего гарантировать человеку, что он не останется без денег, если проживет значительно дольше среднего срока. Поэтому базовый аннуитет, на мой взгляд, должен быть государственным.

Частная компания существует в коммерческой среде. Никто не может гарантировать, что через десятилетия она сохранит финансовую устойчивость.

В сингапурской системе государственный аннуитет обеспечивает базовую пожизненную выплату. Частная альтернатива возможна только при определенных условиях – если она действительно дает человеку результат лучше государственного. Я считаю такой принцип разумным.

– Но Жамишев как раз объясняет формулу «4+1» необходимостью страховать риск долгожительства: четыре процента идут на индивидуальный счет, один процент – в солидарный пул для тех, кто переживет свои накопления. Почему вы против?

– Потому что сама по себе эта формула не решает главных проблем системы. Она не повышает охват. Она не создает стимул для тех, кто сегодня вообще не участвует или платит нерегулярно. Она не решает фундаментально проблему будущего размера пенсий.

Мы опять занимаемся перераспределением средств внутри группы людей, которые уже платят взносы, вместо того чтобы расширить саму систему. Есть те, кто живет большего среднего срока дожития после выхода на пенсию. Их нужно страховать. Но для этого не обязательно строить именно такую конструкцию. Государственный аннуитет позволяет решить эту проблему напрямую.

– Жамишев предлагает другой способ повысить охват: если самозанятый регулярно платит взносы, государство добавляет ему еще пять процентов от минимальной зарплаты. Почему это хуже вашей «жилищной морковки»?

– Любой стимул лучше, чем его отсутствие. Но прямое бюджетное софинансирование означает, что государство постоянно должно находить деньги, чтобы мотивировать человека участвовать в системе. Мы предлагаем создать механизм, при котором экономический стимул формируется внутри самой системы. Человек участвует потому, что получает низкопроцетную ипотеку, медицинскую страховку и массу других, более мелких возможностей. Причем эффект возникает сразу, а не через несколько десятилетий. Именно это принципиально меняет мотивацию.

– То есть, по-вашему, проблема пенсионной системы в значительной степени психологическая?

– Не только психологическая. Она экономическая. Но психология здесь действительно важна. Если человек не чувствует, что деньги принадлежат ему, он воспринимает взнос как налог. Если он видит свой счет, может использовать часть средств для решения жизненно важных задач и понимает правила системы, отношение совершенно другое.

В Сингапуре человеку дали набор вариантов, при котором он имеет свободу выбора, но практически все допустимые варианты являются рациональными. Не требуется быть финансовым экспертом и каждый месяц принимать сложные инвестиционные решения.

– Государство уже разрешает передавать до 100% пенсионных накоплений частным управляющим. Почему, на ваш взгляд, отдельные решения принимаются раньше, чем появилась целостная концепция реформы?

– Я с вами согласен: сначала должна быть концепция. У пенсионной системы есть две ключевые проблемы – низкий охват и риск старческой бедности. Передача денег частным управляющим не решает ни одну из них. К сожалению, последние годы вместо системной реформы принимаются локальные, косметические решения.

Несколько лет назад уже была комиссия по пенсионной реформе. Я представлял там сингапурскую модель. В итоге участники пришли фактически к выводу, что ничего фундаментально менять не нужно. Конечно, интересно, когда комиссия по пенсионной реформе приходит к мнению, что ничего не надо реформировать. Затем появились дополнительные 5% взносов работодателей. Прошло пять лет, а проблемы только усугубились.

Теперь обсуждается, как распределить эти пять процентов. Но это снова изменение параметров существующей конструкции, а не ответ на главный вопрос – как увеличить число людей, которые регулярно участвуют в пенсионной системе.

– Есть ощущение, что пенсионные деньги вообще рассматривают прежде всего как источник длинного финансирования для экономики, а не как средства будущих пенсионеров. Вы видите такой риск?

– Конечно. Особенно опасна аффилированность управляющих структур с крупными финансово-промышленными группами. Возникает классический конфликт интересов: управляющий должен заботиться о доходности пенсионных средств, но одновременно на него может оказываться давление в пользу финансирования определенных проектов.

Поэтому в предлагаемой мной системе деньги тоже являются источником длинного финансирования экономики, но механизм принципиально другой. Есть понятная цепочка институтов, разделение ответственности и заранее определенные правила. Сам факт использования пенсионных денег как длинного ресурса не является проблемой. Вопрос в том, на каких условиях они используются и кто несет риски.

– И все-таки возникает фундаментальный вопрос. Вы предлагаете систему, которая требует совместной работы финансового, социального, строительного блоков, регионов, ЕНПФ, Отбасы банка, медицинского страхования. Способно ли нынешнее государственное управление вообще провести такую реформу?

– Это действительно реформа всего правительства. Такую задачу не может решить одно Министерство труда. Должны участвовать экономический и социальный блок правительства, финансовые институты, Национальный банк, регионы. И это одна из причин, почему реформа сложная.

Но ситуация уже достаточно критическая. Внутренние расчеты показывают, что оставлять систему в нынешнем состоянии нельзя. Причем даже если решение будет принято сейчас, сама реформа займет минимум полтора года. В наиболее оптимистичном варианте полноценный запуск новой системы возможен с 1 января 2028 года. То есть времени на самом деле немного.

– Тогда какой сценарий вы считаете наиболее вероятным? Что будет с пенсионной системой в ближайшие годы?

– Я вижу три сценария. Пессимистичный – ничего системно не изменят, проблемы будут просто накапливаться.

Реалистичный – принятие косметических решений: например, реализация варианта «4+1» или его модификация. Это позволит немного отсрочить отдельные проблемы, но фундаментально ситуацию не изменит.

И оптимистичный сценарий – появится политический и кадровый запрос на полноценный пересмотр пенсионной системы, и тогда можно будет вернуться к внедрению сингапурской модели. Я надеюсь именно на этот вариант.

Потому что главный вопрос сегодня даже не в том, какую дополнительную ставку установить или кому передать управление частью пенсионных денег. Главный вопрос – как сделать так, чтобы человек хотел участвовать в пенсионной системе регулярно и понимал, зачем он это делает. Пока мы не ответим на этот вопрос, любые изменения процентов и параметров будут лишь откладывать проблему.

Иллюстрация на обложке сгенерирована с помощью ИИ