Почему парламент «Жана Казахстана» так и не стал новым

VIII созыв Мажилиса должен был стать символом «Жана Казахстана» и доказать, что после январских событий страна получила новый парламентаризм. Вместо этого он подвел черту под почти тридцатилетней моделью законодательной власти, которая так и не научилась самостоятельно определять политическую повестку.

Весной 2023 года этот парламент избирался как символ «Жана Казахстана». После конституционного референдума власти обещали конкурентную политику, усиление роли депутатов, парламентский контроль над правительством и превращение законодательной власти в самостоятельный центр принятия решений. Именно тогда Касым-Жомарт Токаев говорил о завершении политической перезагрузки и формуле «сильный Президент – влиятельный парламент – подотчетное правительство».

Спустя три года можно сделать главный вывод: парламент действительно изменился внешне, но почти не изменился как институт.

Представительство без субъектности

Восьмой созыв действительно выглядел иначе. В Мажилис прошли шесть партий, вернулись одномандатные округа, появились новые публичные политики. Заседания стали заметно эмоциональнее, депутаты чаще спорили между собой и активнее работали в информационном поле.

Однако политическая субъектность не появилась автоматически вместе с политическим разнообразием. Одномандатники оказались слишком разобщенными, партийная дисциплина сохранилась, а реальные центры принятия решений остались за пределами парламента. В итоге громких выступлений стало больше, а самостоятельного политического влияния – нет. Парламент стал значительно заметнее. Но не стал значительно сильнее.

Законодатель без собственной повестки

Формально VIII созыв оказался весьма продуктивным. За три года были приняты сотни законов, тысячи поправок, десятки международных соглашений. Но главный вопрос заключается не в количестве документов, а в происхождении политических решений.

Практически все стратегические реформы – налоговая, бюджетная, энергетическая, административная – разрабатывались исполнительной властью. Парламент обсуждал детали, иногда добивался точечных изменений, однако практически никогда не предлагал собственную концепцию реформ.

Но самое важное осталось незамеченным – самые известные решения VIII созыва были приняты вовсе не потому, что парламент первым увидел проблему, а потому что ее уже невозможно было игнорировать: домашнее насилие, налоговая реформа, скандалы вокруг ЖКХ, тарифная политика.

Каждый раз последовательность выглядела примерно одинаково: общественное давление → позиция президента → активизация парламента. То есть парламент оставался скорее политическим усилителем уже сформировавшегося запроса, чем генератором собственной повестки.

Именно здесь итоги реформы оказались наиболее скромноыми. Конституционные изменения действительно расширили инструменты контроля, но воспользоваться ими парламент практически не попытался.

За три года страна пережила крупнейшие паводки, энергетический кризис, затяжной бюджетный дефицит, реформу Налогового кодекса, строительство АЭС, серию громких коррупционных дел. Каждый из этих сюжетов мог стать предметом полноценного парламентского расследования или хотя бы слушаний. Но этого не случилось.

Почему реформа не изменила парламент

Самый простой ответ – депутаты оказались недостаточно самостоятельными. Но вопрос гораздо глубже. Дело не столько в персональном составе VIII созыва, сколько в самой архитектуре казахстанской политической системы.

Есть старое политологическое правило: реформы считаются успешными не тогда, когда появляются новые лица, а тогда, когда появляются новые институты. Казахстан после событий января 2022 года пережил одну из крупнейших конституционных реформ в своей истории. Главным ее политическим символом должен был стать новый парламент – более конкурентный, самостоятельный и влиятельный. Спустя три года можно констатировать: парламент действительно стал другим внешне, но почти не изменился по своей политической природе. И именно это, пожалуй, является главным итогом VIII созыва.

Конституционная реформа изменила избирательную систему, расширила партийное представительство и сделала парламент заметно более публичным. Однако механизм принятия стратегических решений практически не изменился. Политическая инициатива по-прежнему сосредоточена в исполнительной власти, а парламент в основном легитимирует уже выбранный курс.

Именно поэтому VIII созыв оказался парламентом переходного периода: обновленным внешне, но встроенным в прежнюю модель распределения полномочий.

Парламент как представитель общества

Реформа действительно изменила внешний вид законодательного органа. Вместо трех партий – шесть. Вернулись одномандатные округа. Появилось больше публичных конфликтов. Некоторые депутаты стали настоящими медиазвездами. Создалось ощущение большей политической конкуренции. Но представительство – еще не субъектность.

Даже самые заметные одномандатники оказались встроены в существующую парламентскую архитектуру. Их выступления формировали информационную повестку, но практически никогда – политическую. Получился парламент, который гораздо громче говорит, чем влияет.

Парламент как законодатель

Формально VIII созыв оказался весьма продуктивным. За три года были приняты сотни законов. Однако возникает другой вопрос: кто формировал содержание этих законов?

Практически все системные реформы – налоговая, бюджетная, энергетическая, административная – разрабатывались исполнительной властью. Парламент обсуждал детали, иногда существенно корректировал отдельные положения, но почти никогда не предлагал собственную концепцию развития.

Законодательная инициатива де-факто оставалась монополией правительства. Поэтому разговоры о «влиятельном парламенте» свелись преимущественно к улучшению качества редактуры уже готовых документов.

Почему так произошло?

Потому что проблема никогда не заключалась исключительно в депутатах. Парламент не существует сам по себе. Его политический вес определяется устройством всей системы власти. Поэтому VIII созыв оказался скорее продуктом переходного периода, чем новой политической модели.

Именно этот парламент впервые работал уже после январских событий, после масштабной конституционной реформы и под лозунгом построения Справедливого Казахстана. Поэтому и ожидания от него были значительно выше, чем от всех предыдущих созывов. Но главный результат оказался парадоксальным. Казахстан получил более открытый парламент, но не более самостоятельный; более публичный, но не более влиятельный; более разнообразный по составу, но не более независимый в принятии решений.

Именно поэтому главный вопрос сегодня заключается уже не в том, кто войдет в следующий созыв. Гораздо важнее другое: изменится ли сама политическая функция парламента. Если нет, то очередные выборы вновь обновят фамилии, партийные списки и политические биографии, но не изменят архитектуру власти. А значит, новый парламент рискует вновь оказаться лишь новой версией хорошо знакомого старого института.

Иллюстрация на обложке из открытых источников.