Становление и переосмысление китайского тоталитаризма

«Ловушка Фукидида» стала популярной концепцией для понимания отношений между США и Китаем. Ее логика проста: когда восходящая держава бросает вызов устоявшейся державе, страх и недоверие растут, и избежать конфликта становится все труднее. За последнее десятилетие президент Китая Си Цзиньпин неоднократно ссылался на эту типично американскую концепцию, чтобы охарактеризовать соперничество своей страны с США.

Для лидера Коммунистической партии Китая необычно использовать американскую концепцию, чтобы поучать президента США, однако именно это и произошло во время пекинского саммита между Си и Дональдом Трампом в мае. «Ловушка Фукидида» особенно полезна для Си, поскольку она представляет Китай как естественную «восходящую державу», Америку – как обеспокоенную устоявшуюся державу, а нежелание американских политиков примириться с подъемом Китая – как главный источник напряженности.

Такая формулировка служит также более глубокой цели. Она отвлекает внимание от сущности политической системы Китая, побуждая мир рассматривать американо-китайские отношения в первую очередь как соперничество великих держав, а не как противостояние между кардинально разными политическими системами. Но самый важный вопрос заключается не просто в том, растет ли Китай, а в том, какая система растет.

Моя книга «Институциональные гены: истоки китайских институтов и тоталитаризма» предлагает ответ на этот вопрос. Я утверждаю, что современный Китай лучше всего понимать как коммунистическую тоталитарную систему с китайской спецификой. Признание природы этой системы имеет решающее значение для понимания прошлого Китая и прогнозирования его будущего.

Важно отметить, что термин «тоталитарный» не является уничижительным ярлыком. Он описывает особую институциональную структуру. Если рассматривать Китай лишь как растущую державу, то проблема представляется как соперничество великих держав, требующее уступок и компромиссов. Если же рассматривать его как строго авторитарный режим, то проблема сводится к политическим репрессиям, для устранения которых возможны постепенные реформы. Но если Китай представляет собой коммунистическую тоталитарную систему, то его внутренняя институциональная структура неизбежно определяет его внешнее поведение, что имеет глубокие последствия для его роли в международном порядке.

Различие между тоталитаризмом и авторитаризмом не носит чисто семантический характер. Тоталитарная партия – это не политическая партия в традиционном смысле. Это организация, призванная проникнуть во все сферы государства и контролировать его: бюрократию, экономику, СМИ, (принудительные) институты, кадровую политику, идеологию, общественные организации и даже частную жизнь.

Напротив, авторитарные режимы стремятся монополизировать политическую власть, подавлять оппозицию и ограничивать гражданские свободы, но могут оставлять значительные слои общества относительно автономными. Такой ограниченный плюрализм может способствовать экономическому росту и расширению среднего класса, что, в свою очередь, может привести к либерализации и, в конечном итоге, к демократии. Южная Корея и Тайвань являются яркими примерами этого.

На протяжении десятилетий США, Европа и другие западные демократии рассматривали Китай как авторитарный режим, надеясь, что экономическое развитие приведет к большему социальному плюрализму и превратит его в «новый Тайвань».

Эпоха реформ в Китае поначалу, казалось, подтверждала эти оптимистичные прогнозы. Процветало частное предпринимательство, местные органы власти соревновались за экономический рост, контроль над СМИ несколько ослаб, и начали появляться элементы гражданского общества. Многим наблюдателям казалось, что Китай отходит от тоталитаризма и переходит к более традиционной форме авторитаризма. Они полагали, что дальнейшее экономическое развитие в конечном итоге подтолкнет страну к конституционному правлению.

Однако тоталитарные институты Китая оказались более устойчивыми, чем ожидалось, поскольку Коммунистическая партия Китая (КПК) так и не отказалась от своей монополии на политическую власть и от рычагов, поддерживающих эту монополию: бюрократии, аппарата безопасности, финансовой системы, информационных потоков и стратегических отраслей. Либерализация эпохи реформ происходила в рамках системы, призванной сохранить однопартийное правление. Поэтому последующий разворот в этой политике нельзя объяснить просто выбором одного лидера. Напротив, он отражает более глубокие институциональные силы, которые никогда не исчезали.

Институциональные гены Китая

Чем объясняется удивительная устойчивость китайского тоталитаризма? Ответ кроется в том, что я называю «институциональными генами»: повторяющихся институциональных элементах, которые позволяют политической системе воспроизводить себя с течением времени. Наиболее важные из этих элементов касаются распределения власти и прав собственности, а также господствующего общественного консенсуса, который легитимизирует это распределение. Поскольку эти элементы поддерживают общую структуру власти, у тех, кто извлекает из нее выгоду, есть сильные стимулы для их сохранения и воспроизводства.

Институциональные изменения часто зависят от предыдущего развития. Как показал покойный лауреат Нобелевской премии по экономике Дуглас Норт, институты формируют стимулы, а институциональные изменения часто следуют унаследованным путям. Институциональные «гены» – это повторяющиеся элементы, которые передают эти пути в будущее, делая некоторые механизмы более легко воспроизводимыми, а альтернативы – более трудно реализуемыми.

Рассмотрим имперский Китай, где политическая власть была централизована посредством вертикальной бюрократии, подотчетной императору. Государство обладало высшей властью над землей и экономическими привилегиями, в то время как система экзаменов определяла, кто мог поступить на государственную службу, а официальный конфуцианство служило идеологической основой. В совокупности эти элементы образовывали триаду, которая поддерживала имперское правление на протяжении веков.

Хотя в современном Китае существует иная «троица», структурные сходства поразительны: партийно-государственная бюрократия; контроль партии и государства над землей, финансами и ключевыми секторами экономики; а также централизованный надзор за кадровыми назначениями и идеологической конформностью. КПК сохраняет за собой окончательную власть над всеми основными политическими и экономическими институтами, а местные партийно-государственные органы обладают значительной административной и экономической автономией, даже оставаясь подчиненными централизованному политическому и кадровому контролю. Я называю эту систему «тоталитаризмом с региональным управлением» (RADT).

Тот же принцип применим к правам собственности. Ключевой вопрос заключается не в том, кому принадлежит тот или иной актив, а в том, кто в конечном счете контролирует землю, капитал, труд и информацию. Такие механизмы воспроизводятся посредством стимулов, принуждения, идеологии и организационной власти. Хотя они могут меняться и действительно меняются, одних лишь новых политических мер или реформаторских заявлений редко бывает достаточно, чтобы их изменить.

Тайвань представляет собой наиболее наглядный пример. Это этнически китайское общество с глубокими историческими и культурными связями с материковым Китаем, и тем не менее оно стало конституционной демократией. Его институциональные корни сформировались в период японского правления и были сохранены в эпоху Китайской Республики. Они нашли воплощение в конкретных институтах, включая местные выборы, права частной собственности и элементы конституционного правления. Их дальнейшее развитие способствовало формированию гражданского общества и росту требований о политических реформах. Это привело Тайвань на институциональный путь, кардинально отличающийся от пути материкового Китая. Хотя авторитарное правление Гоминьдана резко ограничивало эти институты, оно не уничтожило ни их основополагающие институциональные «гены», ни конкретные проявления этих «генов». Со временем это институциональное наследие стало важной основой для демократического перехода Тайваня.

Как Китай стал тоталитарным

Но институты не могут существовать, опираясь исключительно на структуру. Именно здесь на первый план выходит совместимость стимулов: с учетом существующих ограничений достаточное количество людей должно считать, что соблюдение правил отвечает их интересам.

Применительно к автократии личный интерес не означает свободного выбора. Он включает в себя решения, принятые под принуждением. Если сопротивление может привести к тюремному заключению, пыткам, потере средств к существованию или смерти, послушание может оказаться рациональным выбором даже для того, кто презирает режим.

Этот механизм, который я называю «совместимостью стимулов в условиях тирании», помогает объяснить, как диктатура может оставаться стабильной без подлинной поддержки народа. Такая стабильность не требует преданности; она может основываться на страхе, зависимости, раздробленности оппозиции или просто на отсутствии жизнеспособных альтернатив.

Тоталитарная партия может пойти ещё дальше, настраивая людей друг против друга. Она может побуждать отдельных людей оказывать давление, доносить, принуждать или нападать на других посредством организованных кампаний, которые в конечном итоге наносят вред практически всем. Она также может преследовать долгосрочную цель, принципиально противоречащую интересам рядовых граждан, разбивая её на серию краткосрочных этапов. На каждом этапе участие может казаться выгодным, безопасным или неизбежным, подталкивая людей к результату, который они никогда бы не выбрали, если бы знали, к чему это приведет.

Таким образом, коммунистический тоталитаризм не просто опирается на репрессии, идущие сверху вниз; он правит посредством организованного участия в репрессиях. Земельная реформа и коллективизация КПК, «Большой скачок» и «Культурная революция» – все это отражало эту логику.

Конечно, коммунистический тоталитаризм зародился не в Китае. Его идеологические корни лежат в Европе, его первая институционализированная форма сформировалась в России, а в Китай он проник через Коммунистический Интернационал. Это поднимает фундаментальный вопрос: если коммунистический тоталитаризм был заимствован, почему он так глубоко укоренился в Китае?

Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны обратиться к Западной Европе, где радикальные религиозные движения, проповедовавшие равенство, Жан-Жак Руссо, Французская революция, Франсуа-Ноэль Бабеф, Карл Маркс, а позднее Владимир Ленин внесли свой вклад в интеллектуальную генеалогию тоталитарной идеологии. Однако первый устойчивый коммунистический режим возник не в Западной Европе, а в России, где авторитарное правление, революционные традиции и политико-религиозное наследие, в котором церковь и государство слились воедино, создали институциональные условия для укоренения большевизма.

Именно это взаимодействие между заимствованной большевистской моделью и существующими в Китае институтами сыграло решающую роль. Без Коминтерна коммунистический тоталитаризм не пришел бы в Китай в той форме, в какой он пришел. А без внутренней совместимости он не укоренился бы. Это причинно-следственный аргумент, касающийся институциональной трансмиссии и локальной адаптации.

Мир в наше время?

После Второй мировой войны австрийский экономист Людвиг фон Мизес заметил, что неоднократные попытки остановить рост тоталитаризма во многих странах потерпели неудачу. Его наблюдение оказалось пророческим: демократические страны зачастую с опозданием признавали тоталитарные системы как таковые, рассматривая их вместо этого как сложных партнеров, развивающиеся государства, националистические державы или обычные автократии. Но нет ничего обычного в системе, которая распространяет власть партии на все аспекты политической и общественной жизни, подчиняет права личности партийному правлению и превращает граждан в инструменты господства.

Опыт Китая показывает, почему важны истоки и устойчивость политических систем – и почему даже далеко идущие реформы могут оказаться неспособными их преобразовать. Но история – это не судьба. Институты меняются, когда меняются силы, которые их укрепляют. Хотя Китай не обречён своим прошлым, его будущее будет зависеть от того, уступят ли институты, определявшие его политический порядок на протяжении поколений, место чему-то новому. Первый шаг – признать его тоталитарный режим таким, каким он является.

Авторские права: Project Syndicate, 2026. www.project-syndicate.org