Зачем американцам Центральная Азия, если своим предпринимателям здесь не рады?

Бизнес в Центральной Азии привык считать молчание лучшей страховкой от вмешательства государства. Но, по мнению Рафаэля Саттарова, исследователя Turan Research Center при Йоркстаунском институте (Вашингтон) эта схема не работает: если предприниматели не поддерживают независимые медиа, гражданское общество и свободный суд, защищать их собственность будет некому. В интервью Exclusive.kz он объясняет, почему американские инвестиции не заменят внутренних реформ, что скрывается за меморандумами на миллиарды долларов и кому может достаться выгода от новой сырьевой гонки.

– Рафаэль, вы прежде говорили, что Центральная Азия находится на задворках интересов Соединённых Штатов. Но ситуация меняется. Что сегодня представляет собой наш регион для администрации Трампа: государства, пытающиеся заявить о самостоятельности, источник критических минералов или территория конкуренции с Китаем и Россией? Какой мотив ближе к действительности?

– Думаю, всё вместе. Если посмотреть на предыдущие американские администрации, их приоритеты менялись. На первое место могли выходить демократизация и либерализация общества, затем – сохранение суверенитета государств Центральной Азии. Сейчас на первое место вышло именно сохранение суверенитета: чтобы страны региона окончательно не стали зависимыми территориями Китая или России и не превратились в зону, свободную от санкций для России. И конечно, борьба за ресурсы, особенно на фоне растущего интереса к критическим минералам и редкоземельным металлам.

Возросла и роль диаспор в двусторонних отношениях. Если посмотреть на Узбекистан, узбекская и бухарско-еврейская общины в Америке накопили капитал, опыт и постепенно начинают играть свою роль в отношениях США с исторической родиной.

Я бы не сказал, что Центральная Азия уже занимает приоритетное место во внешней политике США. Но подход изменился после создания платформы C5+1. До этого американская политика в отношении региона, по моему мнению, во многом осуществлялась через согласование с Кремлём. После появления C5+1 в 2015 году американская дипломатия начала напрямую согласовывать проекты со странами Центральной Азии, минуя Москву, и рассматривать регион как отдельное целое. Не как «Большую Центральную Азию», куда пытались включить Пакистан, Афганистан и другие страны, а именно как Центральную Азию.

– Вы упомянули роль бухарско-еврейской общины в активизации контактов между США и Узбекистаном. Как это работает?

– Бухарские евреи исторически проживали в Центральной Азии и являются частью народов региона. У этой общины значительное бизнес-присутствие, культурное и политическое влияние. Её деятельность не сводится к лоббизму.

Есть совместные культурные проекты, концерты, фестивали шашмакома – традиционной музыкальной культуры таджиков, узбеков и бухарских евреев. Проводятся конференции, встречи с чиновниками. Представители общины участвуют в выборах в качестве наблюдателей. У них налажены связи с политическим истеблишментом Узбекистана, есть деловые связи, в том числе в торговле и ювелирной индустрии.

Община играет заметную роль не только в отношениях США и Узбекистана, но и в выстраивании связей с Израилем. Подобную роль общины играют и в отношениях Азербайджана с США и Израилем.

Ежегодно проходят встречи с представителями американского политического руководства – в Белом доме, Госдепартаменте, Сенате, Конгрессе. Там доносят вопросы, которые волнуют саму общину, а иногда и те сообщения, которые власти Узбекистана не могут донести напрямую.

Но есть ещё и узбекская община – выходцы из Узбекистана, которые за последние двадцать лет построили достаточно успешную жизнь в Америке. Это уже не только розничная торговля и ресторанный бизнес. Это IT, строительство, грузоперевозки, доставка товаров, логистика. Они нарастили своё присутствие в образовательной и культурной сферах. Диаспора играет заметную роль и, на мой взгляд, справляется с ней неплохо.

– А есть ли аналогичные казахстанские, кыргызские, таджикские или азербайджанские общины? Насколько они влиятельны?

– Безусловно. В Америке представлены практически все диаспоры региона: казахская, таджикская, туркменская и другие. В последние годы я вижу выходцев из Казахстана, которые успешно работают в американских образовательных учреждениях, исследовательских институтах, консалтинге. Но будем честны: по масштабам активности казахстанская община пока не сопоставима с бухарско-еврейской или узбекской. Хотя бы потому, что последние более многочисленны.

– И, наверное, лучше организованы?

– Со стороны может казаться, что это так. Но и там есть свои проблемы, свои внутренние движения и противоречия.

Если говорить об азербайджанском лобби, оно формировалось в конкуренции с армянским лобби, что его только усилило. При необходимости оно может опираться на турецкое или израильское лобби. Есть и выходцы из горско-еврейской общины Азербайджана, представленные в американской политической жизни. Они тоже играют заметную роль во взаимодействии общин и в развитии отношений с исторической родиной.

Бухарско-еврейская община – это выходцы из разных стран: Узбекистана, Таджикистана, Казахстана. В том числе из Алматы и Шымкента. Поэтому её связи не замыкаются на одной стране.

– После визитов Токаева и Мирзиёева в США возникло своеобразное соревнование: кто привёз больше контрактов – на сто миллиардов долларов или на восемьдесят. Теперь мы ждём визита Марко Рубио в Самарканд, и обсуждается приезд более ста американских компаний. Что это: демонстрация влияния или заявка на реальную инвестиционную активность? Как оценить реальный эффект?

– Здесь есть и то, и другое. У Америки действительно есть интерес к региону, особенно к энергетическим и минеральным ресурсам. Но такой интерес есть не только у американцев. Он есть у турок, французов, китайцев – у всех, кто развивает цифровую индустрию и нуждается в этих ресурсах.

Но когда говорят о миллиардах, то надо понимать, что во многом речь идёт о меморандумах. Иначе говоря, «Иншаллах, когда-нибудь сделаем». Поэтому о реальных результатах можно говорить, если во время визита подпишут конкретные договоры – со сроками, суммами, датами.

Но презентационная часть тоже будет. Узбекские власти и элиты должны показать президенту, как замечательно всё прошло. Американские дипломаты и Рубио должны показать Трампу, как успешно состоялся визит, как он соответствует его политике и лидерству. Поэтому помпезность будет и с американской, и с узбекской стороны.

Что касается конкуренции между Казахстаном и Узбекистаном, она естественна. Все страны мира конкурируют за инвестиции.

– Но выбор Самарканда многие уже трактуют как сигнал: у США появился новый фаворит – Узбекистан. Насколько такая интерпретация соответствует реальности?

– Не знаю. В Вашингтоне, наоборот, циркулируют слухи, что Казахстан – любимчик Трампа. Но у Самарканда есть символическое значение. Именно там в 2015 году объявили о создании C5+1. И это не первый крупный саммит в Самарканде. Там проходили встречи Организации тюркских государств, Центральной Азии и Европейского союза. В случае Самарканда я прежде всего вижу дань дипломатической традиции.

Поэтому я бы не говорил, что Рубио отдаёт предпочтение Узбекистану, обходя Казахстан. Борьба за лидерство есть. Но, думаю, и Казахстан, и Узбекистан понимают, что в отдельных сферах предпочтительнее совместное лидерство. Конкуренция за прямые инвестиции – одно. Но если нет совместных проектов в логистике и энергетике, инвестициям будет трудно прийти и в Узбекистан, и в Казахстан.

Если каждая страна замкнётся на собственных логистических проблемах и будет действовать сама по себе, успешного движения не получится. Для предприятий важно, чтобы товары бесперебойно перемещались из одного пункта в другой.

Есть сферы, где Казахстан и Узбекистан конкурируют. А есть сферы, где не надо мериться геополитическим размером. Нужно совместно продвигать проекты – причём с участием всех стран Центральной Азии. Это касается логистики, инвестиционного климата, визовых вопросов.

– У Казахстана есть сырьё и определённый уровень экономического развития, у Узбекистана – большой рынок и активная экономическая дипломатия. В каких отраслях страны региона могут двигаться вместе, а где останутся конкурентами? И насколько жизнеспособны проекты с участием, например, США, Казахстана и Узбекистана?

– Такие многосторонние проекты вполне нормальны. Есть железная дорога Китай – Кыргызстан – Узбекистан. Есть проекты Казахстана, Узбекистана и Туркменистана, связанные с газом. Подобные форматы сотрудничества существовали и раньше.

Конкурировать можно за прямые инвестиции в IT, энергетику, сферу услуг и другие отрасли. Каждая страна пытается привлечь больше инвестиций, стать привлекательнее соседей и других государств.

Если говорить о Кыргызстане, его рынок, конечно, не сопоставим с казахстанским или узбекским. Но у него тоже есть выигрышные позиции: сельское хозяйство, услуги, туризм, банковская сфера.

Не надо воспринимать конкуренцию как что-то плохое. Она, наоборот, заставляет постоянно работать над собой. Однако всё зависит прежде всего от внутренней ситуации в каждой стране. От законодательства, его прозрачности, независимости судов, защищённости частной собственности. При этом важно понять, насколько защищена собственность граждан Казахстана, Узбекистана, Кыргызстана? Пока эти базовые вещи не обеспечены, говорить о безусловном росте международного инвестиционного интереса преждевременно.

– Можно ли тогда сказать, что существующая в наших странах экономическая и политическая модель – главное препятствие для инвестиций?

– Можно создать специальную экономическую зону, ввести английское право. Но это будет правовая резервация, закрытая в каком-то отдельном квартале. Казахстан создал Международный финансовый центр. Узбекистан тоже активно движется в этом направлении. Но если такой правовой режим полезен для бизнеса, почему он не реализуется в масштабе всей страны? Не нужно создавать резервацию, где действует правовое поле, если за её пределами сохраняется чиновнический или олигархический произвол. Так это не будет работать.

Есть ещё одна проблема – дискриминация своего бизнеса по сравнению с иностранным. Чиновники работают против своих. Особенно страдают фермеры: лучшие земли передают иностранным предприятиям, а местные остаются ни с чем. Нельзя дискриминировать своих в пользу иностранного инвестора. Во-первых, это выглядит отвратительно. Во-вторых, отталкивает других потенциальных инвесторов. Они смотрят и думают: если здесь так обращаются со своими, что будет с нами?

При этом предприниматели региона часто гордятся своей аполитичностью. Говорят: мы занимаемся бизнесом, а не лишней болтовнёй. А потом жалуются: инвестиционный климат не защищён, чиновники произвольничают, бизнес отбирают, что-то ломают. Но ты не интересуешься политикой, не поддерживаешь независимую журналистику, расследования, гражданское общество, кто тогда будет защищать инвестиционный климат? Надеяться на ООН или ещё кого-то? Нашли на кого.

Ни американцы, ни китайцы, ни японцы не будут делать это за вас. Сами общества Центральной Азии должны требовать изменений – активно, поступательно, не боясь. Не надо верить мифу, что политика – это просто болтовня. Если ты не интересуешься политикой, чиновник всё равно придёт с дубинкой. И заставит тебя заинтересоваться так, что ты этого никогда не забудешь.

– Но крупные корпорации заходят и в авторитарные страны. Например, в Саудовскую Аравию. Бизнес есть бизнес: компании могут закрывать глаза на отсутствие демократии и независимой судебной системы.

– Посмотрите на Эмираты, особенно на Дубай. Там как раз создали прозрачные, удобные механизмы регистрации бизнеса и защиты прав инвесторов. Именно это помогало привлекать инвестиции.

Крупные корпорации приходили и в Казахстан при Назарбаеве. Но прежде всего речь шла о нефти и энергетике. В эти отрасли инвестировали и инвестируют. Мы же говорим о технологиях, сфере услуг, цифровом сельском хозяйстве и других направлениях. Для них нужны прозрачные механизмы.

Кроме того, у большой корпорации достаточно сил, чтобы договариваться с авторитарным режимом и отстаивать свои интересы. Лоббистские возможности и финансовое положение позволяют ей тягаться и с Саудовской Аравией, и с Венесуэлой, и с Казахстаном, и с Китаем, если потребуется. А обычный средний предприниматель приходит инвестировать несколько миллионов, а не миллиарды. У него нет такого защитника. Он должен полагаться на местную полицию, местных законодателей, местных чиновников. У корпораций есть ресурсы, чтобы договориться с каким угодно чиновником, а при необходимости и купить его. У среднего бизнеса таких возможностей нет.

– Сейчас у нас появилась «новая нефть» – критические минералы. И уже есть опасения, что история повторится: мы останемся поставщиками сырья, а переработка и добавленная стоимость уйдут за рубеж. Есть ли у наших стран переговорные возможности, чтобы избежать повторения этой модели?

– Безусловно. Во-первых, можно заключать договоры не только о добыче, но и о создании СП по первичной переработке. Во-вторых, договариваться о подготовке местных кадров. В-третьих, создавать совместные инвестиционные платформы. И они уже существуют. Но здесь есть фактор непотизма. Мы говорим о национальных интересах Казахстана и Узбекистана. А кто получает жирные контракты? Чьи родственники? Если их цель – просто зарабатывать на добыче и больше ничего не интересует, можно сколько угодно предлагать правильные решения. Это не поможет.

– Формат C5+1 существует уже достаточно давно. Способен ли он помочь пяти странам выработать согласованные позиции?

– Здесь всё зависит прежде всего не от американской стороны, а от самих лидеров Центральной Азии. Что они готовы решать в общерегиональном масштабе, а что хотят оставить на национальном уровне?

Лидеры региона уже неоднократно подписывали декларации о согласовании внешнеполитических позиций. Теперь вопрос в практике: насколько они готовы это делать?

Есть и проблема персоналистских режимов. Во всех странах Центральной Азии элиты прежде всего заинтересованы в том, чтобы не обидеть лидера. Для них главное, чтобы сдали отчёт, а руководитель обрадовался. Поэтому каждый играет по-своему.

Если говорить о конкретных предложениях, можно создать сеть региональных представителей по самым важным отраслям: логистике, инвестициям и пр.

Иллюстрация на обложке сгенерирована с помощью ИИ