«Закон Салтанат» оказался декларативным: почему в Казахстане не арестовывают домашних агрессоров

На днях международный фонд «Не молчи» фонд разместил на сайте ООН альтернативный доклад, где раскрывает скрытый системный кризис в Казахстане в сфере защиты женщин и детей от насилия. «Закон Салтанат» оказался декларативным, реальное число женских смертей в Казахстане может в разы превышать официальные данные, а правозащитники, добивавшиеся криминализации бытового насилия, сами оказались под уголовным преследованием. Почему принятые меры не защищают женщин, кому был нужен громкий закон и как Казахстан объяснит ситуацию в ООН – в интервью Exclusive.kz рассказала лидер фонда Динара Смаилова.

Казахи открывают глаза

– Фонд «Не молчи» несколько лет находится под давлением в Казахстане, при этом сейчас вы выходите на международный уровень. Что позволило вам продолжить работу и как на ваше преследование реагируют международные структуры?

– Да, несмотря на жесткое преследование, мы продолжаем работу. С 2016 года, с момента основания, у нас четкое правило: что бы ни случилось (болезни, вынужденные переезды в другие страны, политбеженство, аресты) – не останавливаться. Отступать, что называется, нам некуда. Сейчас пришло время пожинать плоды: нарастив потенциал за эти нелегкие годы, уже выходим в международное поле.

Сама я после 18 марта 2024 года чувствую себя наконец-то реабилитированной от хейта и грязи, вылитого на фонд представителями казахстанской власти, и не только в лице правоохранительных органов. В тот день пять спецдокладчиков ООН выступили в Женеве с заявлением о признании преследования «Не молчи» и меня как руководителя этого фонда политически мотивированным, назвав это местью за мою правозащитную деятельность.

Сейчас с нами плотно работает УВКБ ООН Черногории – Управление Верховного комиссара ООН по делам беженцев. В эти дни оно, например, помогает организовать защиту в предстоящей поездке в Женеву на 93-ю сессию Комитета ООН по ликвидации дискриминации в отношении женщин (CEDAW).

Поддержка людей, рядовых казахстанцев, тоже немаловажна. Общественные настроения в Казахстане очень изменились. За последние три года, что идет беспрецедентная травля правозащитников и журналистов, наше общество начинает потихоньку просыпаться. Мы были в числе первых, кого стали жестко прессовать, а теперь репрессии идут в отношении почти каждого казахстанца, посмевшего публично выступить с критикой властей.

Вначале в попытках очернить и обвинить в мошенничестве сравнивали «Не молчи» с фондом «Бiз бiргемiз» Перизат Кайрат, но нас это не остановило, мы продолжаем работать, несмотря на то, что счета у нас арестованы. К слову, на счету «Не молчи» лежат замороженными 5,4 млн тенге, на картах – 1,8 млн, предназначенных для экстренной помощи пострадавшим от семейно-бытового насилия.

Мало того, что ресурсы арестованы, ведущие банки Казахстана Каspi и Halyk под предлогом того, что это якобы мошеннический аккаунт, блокируют донаты на карты Черногории, идущие, подчеркну, именно из Казахстана, но не из других стран. Но это уже нарушение прав донаторов, потому что это их добровольный взнос.

Кстати, Комитет ООН по ликвидации дискриминации в отношении женщин обращался к казахстанскому правительству с запросом: почему фонд «Не молчи» преследуется? На что был получен лукавый ответ: Казахстан, мол, преследует не сам фонд, а его руководителя Динару Смаилову, потому что «она подозревается в мошенничестве». При этом официально наша страна преследует не только меня, но и Алмата Мухамеджанова, сооснователя фонда, на которого тоже заведено уголовное дело. Однако об этом вслух не говорится. Предполагаю, что на 93-й сессии CEDAW представителям Казахстана опять зададут этот же вопрос: когда прекратится преследование лидеров фонда?

– На днях на сайте ООН опубликован ваш доклад, где в том числе вы подвергли критике «закон Салтанат» (уголовная ответственность за домашнее насилие), назвав его декларативным. Но разве не вы и добивались криминализации домашнего насилия?

– Увы, этот закон не состоялся. К домашним агрессорам в Казахстане не могут применять наказание в виде ареста до 50 суток из-за физического отсутствия в стране арестных домов, поэтому введен мораторий на арест за уголовные проступки до 2030 года, хотя запросы по этому поводу (отсутствия арестных домов) делаются начиная с 2013 года.

В апреле 2024 года, перед принятием «закона Салтанат», вице-министр МВД Игорь Лепеха заявил, что после криминализации побоев и бытового насилия ведомство ожидает резкий наплыв нарушителей (порядка 5 тысяч человек), которых негде будет изолировать. Но когда спустя месяц журналисты спросили его, как все-таки будут наказывать агрессоров, он «успокоил»: вопрос, мол, уже решен.

А решено это следующим образом: в суды спущено распоряжение, чтобы те не выносили решения об аресте.

И сегодня приговор в виде ареста на 50 суток по статье 109-1 УК РК (побои) и 108-1 УК РК (умышленное причинение легкого вреда здоровью) назначается единицам. По статданным, по «закону Салтанат» из 87 тысяч заявлений за 2024 год от потерпевших до решения суда дошло всего 827 дел, но только примерно 15% абьюзеров были приговорены к аресту на 50 суток.

Однако, всячески избегая ареста, но понимая, что женщина находится в опасности, полиция предлагает ей альтернативный вариант – статью 73 КоАП, которая предусматривает предупреждение либо административный арест на срок от 5 до 10 суток в спецприемниках.

– Трудно ли было разместить доклад на сайте ООН?

– Это может сделать любой человек и любая организация. Самое трудное – собрать объективную информацию и доказательную базу, потому что статистика у нас размыта по разным статьям и базам. Мы делаем это впервые, а многие другие казахстанские организации уже выставлялись со своими докладами.

Среди них есть и так называемые GONGO-НПО – структуры, созданные властями или подконтрольные им. Показывая незначительные проблемы, они маскируются под независимое гражданское общество. И когда они выставляют следующий доклад, то власть там рапортует: мы исправились.

Абьюзеров и педофилов сажать не хотят

– Государственные органы утверждают, что от семейно-бытового насилия ежегодно погибает около 60–80 женщин, но вы, правозащитники, называете другую цифру – 400 человек. А где же тогда погибают остальные женщины?

– Когда в 2020 году мы (я и Алмат Мухамеджанов) попали в рабочую группу парламента по разработке законопроекта о семейно-бытовом насилии, то выяснилось, что, когда депутаты и омбудсмены делают запрос в прокуратуру, им дают цифры, которые я называю «системными», то есть те, что согласованы с системой. А она, как я поняла, разрешает давать только данные по погибшим от семейно-бытового насилия.

Но на сайте КПСиСУ зафиксированы совсем другие цифры. Там указывается, например, что по статье 99-й УК РК (противоправное умышленное причинение смерти другому человеку) поступило 142 заявления, а у судов за этот же период вынесено 210 приговоров по этой же статье. Потерпевшими при этом являются женщины.

Кроме того, никто не говорит о том, что по статье 106, часть 3 – причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшее смерть именно женщин, в 2025 году вынесено 94 приговора. Плюс каждый год в полицию поступают заявления (в среднем от 100 до 190) о доведении женщин до самоубийства. Речь идет только о тех уголовных делах, которые дошли до заявления в полицию, на самом деле таких случаев гораздо больше.

По нашим подсчетам, за 7 последних лет в полицию поступило от родственников погибших 970 заявлений о доведении до суицида, но суд вынес приговоры только по 12 из них. Это очень шокирующие данные, особенно на фоне августовских резонансных случаев гибели молодых женщин – 19-летней Мадины Рашидкызы из Жамбылской области, Динары Мынбаевой из Караганды и матери двух малолетних близнецов из Алматинской области.

То есть Казахстан скрывает колоссальные цифры, связанные с фемицидом. Более 400 женских смертей ежегодно – эта цифра взята из открытых источников – базы КПСиСУ, но исследований о том, при каких обстоятельствах женщины погибают, нет. Поэтому этот вопрос я и поставила в докладе, опубликованном на сайте ООН, как один из самых ключевых. Посмотрим, как Казахстан ответит на него.

– Вы сказали выше, что не хватает арестных домов, то есть тюрем?

– Нет, именно арестных домов по административным делам. Что касается тюрем, особенно когда речь идет о пожизненном заключении, то там тоже сейчас наблюдается коллапс. В Казахстане в 2024 году принят закон о пожизненном лишении свободы за педофилию и убийство детей, а тюрем для такого рода преступлений у нас единицы. Поэтому, если в 2019 году, согласно статистике (тоже из открытых источников), к такому наказанию приговорили только одного человека, то в 2025-м уже 60.

Из-за того, что их некуда сажать, и разгорелся в этом году большой скандал в отношении убийц 23-летней Яны Легкодимой. Осужденные Ризуан Хайржанов и Алтынбек Катимов вместо колонии спецрежима «Чёрный беркут» (учреждение чрезвычайной безопасности № 39 в городе Житикара) несколько месяцев содержались в учреждении смешанной безопасности № 76 в Костанае, функционирующем как СИЗО.

Возвращаясь к арестным домам: в Казахстане сейчас применение ареста за уголовные проступки официально приостановили до 1 января 2030 года в том числе и потому, что все тюрьмы забиты правозащитниками, журналистами и всевозможными блогерами, которые сидят месяцами и даже годами. По экономическим преступлениям тоже сажают, хотя, согласно общим правилам УПК, предполагается домашний арест, залог или запрет определенных действий.

А вот абьюзеров и педофилов сажать не хотят. К примеру, нам с трудом удалось добиться приговора для педофила из Шымкента, совершавшего развратные действия в отношении 8-летней девочки. Получается, что настоящие преступники больше защищены законом, чем правозащитники и активисты. Последний пример – жителю Костанайской области Ильясу Айтжанову за пять постов дали два с половиной года лишения свободы.

Вот так Казахстан постепенно превращается в общество, где правят бал уголовники. Поэтому стоит ли удивляться тому, что оказавшаяся в центре скандала семья Гуняшевых пользуется этим, что называется, на полную катушку. Напомню, что в России на казахстанского хоккеиста Рустама Гуняшева, которого россиянка Анастасия Степашкина публично обвинила в избиении, насильственном удержании в Алматы и похищении их общего малолетнего сына Адама, открыто несколько уголовных дел. В Казахстане тоже вначале возбудили уголовное дело, потом прекратили за недоказанностью вины, а сейчас вновь возбудили по статье 110 УК РК («Истязание»).

Его сестра Нармина Гуняшева, проведя пресс-конференцию в защиту брата, заявила, что руководитель фонда «Не молчи» Динара Смаилова зарабатывает на Анастасии Степашкиной, собирая деньги. Но как я их могу собрать, если все карты и счета заблокированы?

Кроме того, оказывается, я «собрала донаты и уехала за границу, бросив несчастных жертв насилия», хотя ни одна из «жертв» не заявляла об этом. Но ей можно придумывать все что угодно, потому что государство на ее стороне. Сейчас мы готовим досудебную претензию и сделать это хотим международным кейсом, показав в ООН, что презумпции невиновности для правозащитников в Казахстане не существует и что власть сама распространяет таким образом насилие и клевету, так как ни один суд не признал меня мошенницей.

Правосудие по телевизору

– Вернемся к «закону Салтанат». Как он принимался, если страна ни морально, ни физически не была готова к этому?

– Я объясню. Это чисто популистский закон. Кто-то очень грамотно проработал пиар-стратегию для поднятия имиджа Казахстана. Транслируя кейс «Салтанат» по всем каналам на весь мир, наши власти попытались убедить мировое сообщество: Казахстан защищает женщин.

Еще один момент. За три последних года Казахстан вложил 4,3 млрд в кризисные центры, 8,3 млрд – в центры поддержки семьи. Для сравнения, в 2020 году на кризисные центры было выделено 725 млн, а центров поддержки семьи вообще не было. Но сегодня мы видим, что обе эти структуры дублируют действия друг друга: кризисные центры оказывают психологическую поддержку, социальную помощь, и центры поддержки семьи делают то же самое.

Однако, несмотря на выделенные миллиарды, о которых заявлено опять же всему миру, в Казахстане количество уголовных дел за насилие, убийство и нанесение тяжкого вреда здоровью и убийства женщин и детей не убывает. В среднем до суда доходит 2,5 тыс. в год, однако заявлений в полицию поступает в два раза больше.

Если бы эти деньги дали правозащитникам, которые консультируют потерпевших в процессе следствия и судов, то ни одна женщина или ребенок не остались бы без сильного адвоката, а наказания за преступления против них были бы неотвратимыми.

Поэтому я и считаю, что государство просто разбазарило эти 8 млрд, то есть вложения были неэффективными.

– А почему это произошло?

– А потому, что, когда принимали «закон Салтанат», никто не спросил у самих потерпевших, что им нужно. А нужны были научные исследования и анализ поднимаемого вопроса, а также мнения неправительственных организаций, работающих в поле с живыми людьми. Но их (фонд «Не молчи», в частности), естественно, как и мнение самих жертв насилия, обошли стороной. Этот бездарно написанный и бесполезный по сути закон в таком, не побоюсь этого слова, ужасном виде продвинули и реализовали депутаты Асхат Аймагамбетов и Динара Закиева, ставшая впоследствии уполномоченным по правам ребенка, и GONGO-НПО, финансируемые государством. То есть они вначале продвинули этот закон, хорошо пропиарившись на нем, а потом сами же проголосовали за мораторий на аресты из-за дефицита тюрем.

Иллюстрация на обложке сгенерирована с помощью ИИ