Почему японцы купили «грязный» бизнес Ерлика Балфанбаева

Продолжение. Начало: Ерлик Балфанбаев: Может, не такие уж мы их плохие и небеса дадут нам еще один шанс…

Этот человек воспринимает свое присутствие в списке Forbes Kazakhstan почти как трагедию. Практически каждый в нашей стране знает бренд «Alina Group», но мало кто догадывается, что его основатель не мечтал стать лидером отрасли. Он просто хотел сделать «евроремонт» доступным каждому. Так казахстанский продукт вытеснил зарубежные аналоги и по цене, и по качеству. Как Ерлик Балфанбаев сделал практически невозможное? Почему именно японский Nippon Рaint Holdings Co., Ltd зашел в Казахстан? Как выглядит новая мечта этого человека и что он делает для ее воплощения? Об этом exclusive.kz поговорил с теперь уже бывшим президентом холдинга Alina Group, а теперь владельцем горного курорта Oi-Qaragai. 

– Ваш дом напоминает частный музей. Но вас называют человеком нелюдимым. Вы устроили себе некий музей-монастырь? Это ваша форма бегства от действительности?

– На самом деле всё проще. Я просто хочу сделать музей. Есть коллекционеры, которые, словно Кощей, над златом чахнут, но это не моё. А я собираю под музей. Он будет называться «Кочевая культура Центральной Азии». Это про нас, про номадов, которые, как Гумилёв говорил, пассионарии, которые постоянно двигаются. Потребность такая есть. И это не только про казахов, это про вообще про всю Центральную Азию и даже больше. Это про образ жизни, который мы почти забыли. И зря… Корни силу дают. И подсказки, которых не хватает в жизни.

– Некоторые называют вас ботаном, вы закончили политех, пытались заниматься наукой. И вдруг создали международный бренд с нуля, да еще в такой консервативной отрасли, как строительная. Ваши строительные смеси вытеснили зарубежные аналоги и по цене, и по качеству на рынке, где для локального производства практически не было шансов. Почему именно стройка?

– Да я много чем позанимался. Какое-то время даже алкоголь завозили, сахар… Понимаете, что это значит?

– Догадываюсь…

– Поэтому я начал искать для себя такое направление, которое будет неинтересно для людей с большими мышцами. И чтобы оно не было политизировано, чтобы не было никакой поддержки. Условно говоря, негритянское, грязное, пыльное, на который точно никто не позарится. И производство строительных материалов – это как раз про это. И люди там очень мне близкие – производственники. Я с ними гораздо проще язык нахожу.

– То есть вы сознательно выбрали направление, где нет ни субсидий, ни льгот, никакой господдержки?

– Ну мы пытались ее получить, особенно в начальный период. Но для этого нужны связи, а их не было.

– То есть вы не участвовали в тендерах, не разводили, не откатывали?

– С бюджетом мы никогда не работали, и поэтому необходимости не было с кем-то договариваться. И, кстати, это тоже элемент стратегии. Я для себя как-то определился, что с бюджетными деньгами мы не играем.

– То есть, в принципе, можно без государственных денег, без участия в тендерах, без льгот, субсидий выстроить успешное внутреннее производство?

– Конечно, можно. И по мне, так даже проще. Маркетинг, продуктовые стратегии – это как-то более управляемо для меня. А общение с агашками там и так далее, это сложнее. Я из потомственных воинов, поэтому у нас такие извилины прямоугольные, знаете?

– Хорошо, пока вы работали на этом низкомаржинальном рынке, пока вы росли, вас никто не трогал. Но вот вы стали большой компанией, стали узнаваемым брендом. Вы как-то проговорились, что не любили публичность, чтоб избежать «недружественных поглощений»? То есть в какой-то момент вы всё-таки стали интересны для «недружественных поглощений»?

– Я сам по себе не очень публичный. В тот период, про который мы сейчас говорим, стратегия была такая: как можно меньше информации о компании. В идеале, как будто нас вообще в принципе нет. Но при этом вперёд выводить продуктовые бренды – в противном случае их не будут покупать. И очень долгое время многие знали смеси AlinEX, а про того, кто их производит, никто не слышал.

Но когда ты становишься большим, очень странно делать вид, что тебя нет. И тогда мы, конечно, поменяли стратегию. Когда компания большой работодатель, уже мелькает в публичном поле, какие-то захваты или наезды труднее делать. То есть до какого-то времени мы делали вид, что нас нет, а потом уже наоборот.

Но в целом, как по мне, к власти нужно относиться уважительно. Даже если иногда это трудно. Я не религиозный, но верующий человек. И поэтому любого представителя власти я воспринимаю как некоего божьего помазанника. Значит, у Верховного Главнокомандующего были резоны, которые мне лично могут нравиться или не нравиться, но я их принимаю. Поэтому нужно работать с любой властью.

– Но меня потрясла ваша фронда, когда вы отказались перечислять деньги в фонд Казахстан Халкына. Никаких последствий не было?

– Последствий не было. И это не была фронда. Когда я посмотрел на всё это, я сам себя спросил: «А нам это зачем?» Во-первых, мы все налоги платим. И это осознанная политика, до которой нужно было дорасти. А во-вторых, мне не очень непонятно, каким образом и кто будет решать, куда эти деньги пойдут.

И, честно говоря, не ожидал такой шумихи. Кто-то из журналистов спросил: «А почему вы отказались? Вы что, не патриот что ли?» Я сказал, что отказался не потому, что не патриот, а потому, что я наоборот патриот.

И, наверное, надо платить в первую очередь эти деньги тому, кому нужна, скажем так, некая индульгенция. Глава государства тогда выступил и дал понять: «Вы же нажились не всегда праведным путём. А теперь давайте отчисляйте. И я подумал: «Если он так говорит, значит, это вообще не ко мне».

– А как вы в принципе относитесь к благотворительности?

– К благотворительности отношусь хорошо. И мы много этим занимаемся, но есть два принципиальных НО. У меня вызывает подозрение благотворительность, про которую говорят. Мне кажется, если кто-то хочет помочь, то нужно делать так, чтобы шумихи не было. А когда из этого создаётся некий пиар, то не очень понятны мотивы. Если ты хочешь помогать, помогай. Ведь это делается прежде всего для себя.

И второе – когда я начал этим заниматься, то понял, что иногда этим занимаются не всегда добросовестно. И поэтому, если мы занимаемся благотворительностью, то адресно и не всегда деньгами. Например, в виде обучения. В Талгаре есть детский дом, которому мы долгие годы помогали материально, но теперь это уже пройденный этап. Теперь мы, например, ребят обучили кататься на лыжах. Это останется при них на всю жизнь. Или организовываем профориентацию, когда дети могут прийти и посмотреть на профессии и, решить, что нравится, а что нет. При этом, такие вещи не менее затратные и по деньгам, и по усилиям. Это хлопотно, но и пользы больше будет.

На что он потратил наследство детей

– Мне кажется, ваш самый большой благотворительный проект – вложения в горный курорт Ой карагай. Судя по тому, сколько вы туда вложили, маржинальность очень низкая. Откуда появилась такая экзотическая идея – уйти со стройки, где вы все знаете, где вы «пахан» в такую капиталоёмкиую отрасль, как местный туризм?

– Мы начали этот проект задолго до сделки с японцами – около пятнадцати лет назад. Спусковым крючком стал кризис 2008–2009 года, когда стала очевидна необходимость альтернативы.

Почему именно туризм? Потому что мне нравятся туристы, особенно горные люди. Это про номадов – люди, которые путешествуют, познают мир, познают культуру других людей. А когда культуру знаешь, кого-то осудить гораздо труднее. Не скажешь, что кто-то вот какой-то не такой, какой нужно.

– А когда вы начали отбивать вложенное?

– Мы уже вложили почти 200 млн долларов. А первые полторы тысячи долларов вернулись несколько лет назад, то есть через 12 лет ежедневного труда. Здесь нужно спортсменом быть, точнее марафонцем. Терпеть, мне кажется. Ну и верить.

– А как семья к этому отнеслась?

– Позитивно. Если про детей говорить, им все это нравится – лыжи, яркие костюмы, солнце, снег, улыбки людей, загорелые лица. А с точки зрения инвестиций, я, честно говоря, с семьёй это не обсуждаю.

– Почему? У вас большая семья, надо же что-то детям оставить…

– По поводу оставить – это тоже большой вопрос. Старшей дочке 42 года, старшему сыну 25, а всего их 12. Сын как-то сказал: «Папа, у каждого своя дорога». В моём представлении, если уж про детей говорить – в спорте помочь, в образовании. Ну, максимум ещё, может быть, какое-то вот маленькое жильё, и не в центре. И всё – дальше двигайся сам.

– То есть довольно спартанские условия?

– Мне хотелось бы так сделать.

– Получается?

– В какой-то степени да.

– Не обижаются они на вас за это?

– Конечно, обижаются. Тут тоже большой вопрос. Когда мы детям, допустим, оставляем деньги, то помогаем или вредим? Если у него будет всё готово, тогда у него не будет возможности пройти свой путь. Когда каждую копейку собираешь, во многом себе отказываешь и потом раз – доллар появился. Я не покупал новые машины, даже когда появились приличные деньги.

– Неужели не было желания купить, как все нормальные люди, яхты, самолёты, виллы, дорогие автомобили, шикарные рестораны? Неужели мимо вас это всё прошло?

– Нет, конечно. Но моя основная машина – это Toyota Land Cruiser. Почему? Потому что надёжная, доступная в сервисе. Есть лодка с мотором на рыбалку ездить. А заем яхта? Даже желания не возникало. Да и хлопот столько…

– Вы редкое исключение из правил. Возможно, потому что производственник. Но почему вы считаете, что дети должны экономить, если нет в этом необходимости? Почему он должен пройти через опять все трудности? Почему бы ему не помочь? Может быть, он пойдёт дальше, он, может быть, обгонит вас, добьётся ещё больших высот?

– Знаете, так случилось, что я с первого по седьмой класс провёл в интернате. И я это воспринимаю как большой дар. Некая школа спецназа. У меня там была почти персональная огромная библиотека. Я перечитал все эти десятки тысяч книг. Ну и другие уроки – утром на зарядку вставать, кросс по пояс раздетый, даже если уже иней лежит… Мне кажется, что вот в моей жизни мне это сильно помогло.

– А были мальчишеские разборки между собой? Буллинг, как нынче говорят…

– Я вам более того скажу. Например, вы мальчик 7 лет. И вы приходите в эту среду и вам приходится начинать выстраивать некую стратегию, ну и тактику тоже. Например, чтоб не стирать чужие носки. Потому что тогда такое тоже бывало. А я не хочу чужие носки стирать. И свои не дам никому стирать, и чужие не дам. А это не всегда просто.

– Часто драться приходилось?

– Да. После седьмого класса я присел пришёл в 56 школу, где учились дети больших людей. Первые полгода мне пришлось драться каждый день. Сперва один на один, потом один на два, один на три. Один раз я дрался один на шесть. Конечно, они потом от меня отстали, а потом першими друзьями стали и до сих пор дружим. Но они просто не понимали, с кем они связались, какая за мной школа была. У меня вся голова в шрамах, настоящих, мужских…

Вы спрашиваете – зачем трудности? Не знаю, может, и незачем. Но мне они помогли. Научили терпеть. А в бизнесе очень много приходилось терпеть.

И второе – у Пауло Коэльо есть произведение «Воин света». Мне она зашла. Вот у него есть примерно такие слова: воин света – это не тот, кто не падает, а тот, кто вовремя встаёт.

У каждого из нас есть в жизни моменты, когда мы падаем. И фейсом прямо в грязь. И встать сил нет. Но его точка зрения, что воин света – это тот, кто вовремя встаёт. Лишнюю минуту, лишний час или лишний день не жалеет себя и не пролежит в грязи. Вставай и иди дальше. Короче, роль жертвы – это не для меня.

– Вот как раз о жертвенности. Так велик соблазн чувствовать себя жертвой обстоятельств. И опять же, про детей. Меня раздражает нынешняя концепция воспитания детей – оберегать от плохого, не ругать их ни в коем случае, не наказывать, а пытаться понять. Но возникает вопрос – где гарантия, что в течение жизни все их захотят понять?

– Я совершенно с вами согласен. Если стрессы не искусственные, то они нужны. Научиться быть к ним готовыми – это как раз про любовь. Не помню, когда в последний детей в угол ставил. Но когда ставил, сын дулся. И я у него спрашиваю: «Вот как ты думаешь, когда ты стоишь в углу, кому больнее? Тебе или мне?» Он задумывается, понимает, что вопрос с подвохом, хотя на первый взгляд он жертва, а папа в кресле сидит.

И я объяснял: «Ты знаешь, почему в углу стоишь? Не потому, что я тебя не люблю, а наоборот, потому что я тебя очень люблю. И я из-за этой любви не могу тебя не поставить в угол». Поэтому, мне кажется, эти новомодные идеи как минимум не полезны.

Классы раньше большие были. Ну, иногда нас заносило. Сзади подойдёт учитель и треснет линейкой по хребту. Но никто не воспринимал это как обиду. Потому что понимали, что накосячили. Ну и не так уж сильно больно было.

– Мы с вами непедагогично рассуждаем. Теперь нас просто закидают тухлыми помидорами…

– Я не говорю, что это истина в последней инстанции. Возможно, и я, и вы ошибаемся. Но по сердцу и с точки зрения здравого смысла вроде так. И поэтому опыт предков надо изучать. Ничего плохого нам предки не передавали, а передавали только хорошее.

– В истории очень мало случаев, когда ребёнок из благополучной семьи добился прорывного успеха. И наоборот, практически за каждой историей успеха стоит очень глубокая детская травма. Как вы это объясните?

– Есть выражение Пушкина: «И опыт – сын ошибок трудных». Он имел в виду не ошибки родителей, а каждого из нас. То есть, получается, пока я не сделаю ошибку сам, не получу опыт. Я вспоминаю, как мне что-то говорили родители, родственники, даже учителя, но почти все мимо уха пролетало. Собственно, некая зрелость приходит только когда побит. Говорят же, за одного битого двух небитых дают. Каждому нужно этот путь пройти.

– А у вас хватит терпения не вмешиваться? А вдруг им будет трудно? Вдруг что-то случится?

– Не знаю. Может, и не хватит. На днях в Торонто еду. На фестиваль. Сын решил заниматься кино. Закончил университет в Южной Калифорнии. А это самая большая школа кино в мире. Ну я думал, наиграется. Потом, наверное, вернётся, будет помогать. А он, представляете, сделал фильм, который попал в пятерку самых крупных фестивалей документального кино. Так еще его сразу на гран-при поставили. Когда эту новость выслушал, я думаю: «Ну, может, это правда не игра. Может быть, что-то серьёзное получится на этом поприще».

И вот вы спрашивали, почему продал? В том числе из-за отчаяния, понимая, что у них у всех своя дорога.

▶